Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 11

2018-01-02, 11:28 PM

Глава 11
Древлянские отряды стекались к Искоростеню отовсюду: из глухих чащ из-под града Овруч, с полесских краев на реке Уборть, из дальней, укрытой за зачарованным Диким лесом крепости Гольско. Они собирались перед окружавшим Искоростень отведенным от реки Ужи рвом и смотрелись так странно и дико, что привыкшие к виду русских воинов жители даже побаивались этих невесть откуда прибывших соплеменников. Ибо тут и впрямь было чему подивиться. Многие из лесных древлян были одеты в грубо выделанные шкуры прямо на голое тело, головы у большинства тоже покрывало некое подобие накидок, волчьи, медвежьи, рысьи личины, с ниспадавшими на плечи меховыми полостями; у некоторых было некое подобие шлемов из кож, редко у кого с металлом, чаще на них торчали то кабаньи клыки, то косматые уши, то оленьи рога, были даже лосиные, будто носившему их рослому древлянину не составляло труда держать на себе такую махину, и он только посмеивался, когда вращал головой, а от него шарахались. У всех были копья, рогатины и пращи, да еще длинные луки, смолистые, обожженные на огне, да полные колчаны стрел.
– И ты выйдешь к ним? – спросил князя Мала Маланич, видя, как тот решительно накидывает малиновое княжеское корзно, как подпоясывается длинным мечом, принадлежавшим, как гласила молва, еще прежним древлянским князьям и передававшимся каждому новому князю – правителю края. Правда, этот длинный меч в потертых ножнах, с выполненной в форме головы тура рукоятью, подходил к облику низенького рыхлого Мала, как сапоги лосю. Но все же он имел на него право и сейчас собирался выйти с ним к этим решившим отстоять свободу племени людям.
Мал взглянул на своего волхва сурово, даже с достоинством.
– Это мои древляне. Они пришли сражаться за меня! Ведь донесли уже, что предательница Ольга немалую рать в Киеве собирает. Вот и у нас дружина будет, с которой и Руси придется считаться. И это не нелюди твои, кудесник, каких разогнала гроза Перуна. Это теплокровные, смелые древляне. Это хоробры, пришедшие на помощь к своему князю! И я выйду к ним, доволен ты или нет. Я стану во главе их рати!
Темные глаза Маланича строго смотрели на храбрившегося Мала.
– Думаешь, эти звероловы и рудокопы выстоят против умелых витязей с Руси?
Лицо Мала при этом вспыхнуло, он осклабился нехорошо, отчего его маленький курносый нос забавно вздернулся. Но в глазах горел гордый огонь.
– Да, они будут стоять за меня, а я за них! И не отговаривай, это недостойно тебя, кудесник Маланич. Глупо проигрывать битву, которая еще не начата. Если тебе еще присуща прежняя мудрость – ты это поймешь.
– Но у нас мало сил, – попытался все же удержать князя верховный волхв. – Собранная нами ранее обученная дружина мала, чтобы противостоять силам всей Руси. Обещавшие помощь волыняне ссылаются на то, что из-за дождей не могут прийти, а у этого сброда и оружия хорошего толком нет. Посмотри же на них! – почти закричал он, поднимаясь на заборолы Искоростеня вслед за Малом. – Взгляни, это просто люди из леса. Даже если ты раздашь им оружие, какое еще осталось в кладовых, его не хватит на всех!
– Наделю стольких, скольких смогу, – отозвался Мал, вырвав полу корзно из рук удерживавшего его Маланича, да так резко, что волхв чуть не упал. Это как-то подействовало на князя – привык ведь всю жизнь к словам волхвов прислушиваться, а тут… едва не дерзит. И он сказал уже более примирительно: – Как ты не поймешь, мудрый Маланич, что силы лесных духов почти исчезли после того, как Перун развеял колдовские тучи. Изменница Ольга жертву огромную ему принесла, и мы не можем рассчитывать, что Чернобог и Морена вновь окутают чарами те пути к Искоростеню, где пали молнии Громовержца.
И древлянский князь указал рукой на восток, где нависавший сверху полог темных туч словно обрывался, и там, в стороне Руси, светлело ясное небо, пронизанное потоками солнечного света. А всем известно – где ясен свет, нежить слаба и пуглива. Где прошелся небесный Перун, сильнее именно простые теплокровные, с их выкованным на огне оружием, а не подвластные темноте нелюди.
Маланич все это понимал, ему было горько от сознания, что его темные боги не так сильны, как покровитель русичей Перун, да и оттого, что сам он теряет власть. Мал уже не так прислушивается к каждому его слову, а встав во главе войска, он и впрямь может стать настоящим князем-правителем. Способен ли он победить Русь? В этом Маланич сомневался, однако понимал, что, проявив силу, Мал Древлянский вполне может как-то договориться с Ольгой, откупиться за убийство Игоря, ибо как бы ни лютовала эта киевская волчица, однако ей нужны не пустые земли, а подвластный край с людьми, которые будут платить ей дань. А что же тогда сделают с волхвами, какие всегда были силой этой земли? С подсказки которых и было решено убить князя-волка?
– Да, Ольга исхитрилась лишить нас чар леса, – произнес Маланич, глядя на солнечные отблески над дальней чащей. – Боги сильны принесенными им требами, они наполняются силой отданных им жертв, а Ольга отдала Перуну почти всех лучших наших мужей. Хитростью вызвала их и велела убить и наших воевод лучших, и мудрых бояр, имевших опыт войны. Эти же, что пришли к Искоростеню из своих боров и болот, и воевод-то над собой не имеют, и сражаться будут, кому как на душу придет. Но если мы, надеясь не на них, а на своих покровителей Морену и Чернобога, вновь дадим им достойную жертву, то они опять приобретут силу. Вспомни, Мал, древляне всегда были сильны и защищены не воинами своими, а именно чарами.
Тут Мал повернулся к Маланичу, схватился за посох в руке волхва, притянув его к себе вместе со служителем. Будучи ниже Маланича, смотрел на него снизу вверх, однако было что-то в его взгляде, и кудеснику показалось, что князь смотрит на него свысока. И маленькие, невыразительные глаза Мала горели сейчас, как плошки.
– Где я найду тебе нового князя в жертву темным силам, а, кудесник?
И, отстранив чародея, пошел по заборолу к воротам. Шел, высоко подняв руку с мечом, и, видя это, люди во граде и столпившиеся вокруг Искоростеня лесные жители разразились громкими приветственными криками. Князь шел! Их князь Мал, за которого они были готовы сражаться до конца!
Маланич же смотрел на удалявшуюся коренастую фигуру Мала широко открытыми глазами. Как будто только сейчас он прозрел, только сейчас увидел в Мале истинного правителя. Князя! А Мал еще спрашивает, где он возьмет жертву для темных богов!
Кудесник не сразу заметил, что улыбается – удовлетворенно и зловеще… Но он быстро взял себя в руки, оглянулся, не заметил ли кто его усмешку, не догадался ли кто о его замыслах? И он впервые подумал, как хорошо, что русичи пленили его соперника Малкиню, что некому теперь узнать, какие мысли таятся под серебряным очельем на высоком лбу волхва. И Маланич, подхватив подол своего длинного белого одеяния, почти бегом догнал князя, встал рядом, когда тот велел растворить ворота и опустить поднятый на осмоленных канатах мост через ров.
Так они и вышли к собранному воинству – князь Мал Древлянский и его верховный волхв. Двигались среди громыхавших оружием, подкидывавших меховые колпаки дружин, бивших в барабаны, размахивавших рогатинами и поднятыми луками. А потом к князю выехал тот, кто за столь короткий срок смог собрать этих людей, кто галопом промчался от селища к селищу, поведал о беде, убедил пламенными речами вспомнить былые времена, когда Русь не стояла над ними, а набеги древлян были для соседних племен страшнее налетов трехглавого огненного змея.
И вот теперь они тут. Жители древлянской столицы, обитатели окрестных селищ и даже дружина Мала, – все были сражены, растеряны, испуганы. Они, столь долго верившие, что их надежно защищает чародейство; ликовавшие при мысли, что воля их князя свершилась и сама киевская княгиня приехала к нему как невеста; сбитые с толка, когда пришло понимание, что их обманули и что небесные божества не просто вернулись, лишив их защиты темных сил, но и встали на сторону Руси.
А вот отправленный с особым поручением тайный поверенный верховного волхва, Мокей вдовий сын, решился на поступок, который сейчас все одобрили. Он созвал к Искоростеню рать, которая могла всех защитить. Сейчас Мокей по сути возглавлял собранное им в столь короткий срок воинство, он один из немногих древлян был верхом, гарцевал на сильном гнедом коне, какого выбрал для него волхв Маланич, вздыбливал его, одной рукой натягивая поводья, а другой потрясая охотничьей рогатиной с тяжелым длинным острием.
«Хорошо на коне-то держится, – почти с удовольствием подумал Маланич. – Среди древлян это не так часто и встречается».
Вопреки собственному ожиданию Маланич не был зол на ослушника Мокея. Да, если бы он выполнил его волю… Все бы было иначе. Волхв понимал этого дерзкого парня. Он ведь сам некогда выбился из низов, сам хотел возвыситься. Но у него был дар чародейства, а у Мокея такового не было. Зато у него имелись смелость и дерзость, ум и сила, привлекавшие к нему людей. И еще смекалка, позволившая сообразить, чем ему грозит замысел волхва Маланича. Теперь же он вернулся. Да не один, а с собственной ратью. Теперь и гнев верховного служителя ему был не страшен.
Маланич это уже понял. Что ж, у каждого свой удел. Но толковых и расторопных он все равно ценил. Поэтому, когда Мокей вдовий сын соскочил с коня и низко поклонился сперва князю, а затем и верховному волхву… Причем последнему осмелился улыбнуться своей красивой дерзкой улыбкой, рывком откинул густые русые волосы за плечи («Бабам такой нравится», – опять отметил про себя Маланич), кудесник вполне милостиво поглядел на него. А выслушав его полную веры речь, что-де они отстоят родные края от находников, волхв даже подмигнул рьяному парню. Дескать, понимаю тебя. Возвыситься захотел. Ну что ж, у нас найдется для тебя работенка, погоняешь молодецкую кровушку, когда будешь сдерживать отряды русичей, пока мы займемся чем надо…
Мокея кажущееся радушие обманутого им волхва, наоборот, насторожило. Он понимал, что пока он во главе собранных им людей, пока в силе, волхв не будет ему вредить. А потом… Но сейчас никому не ясно, что будет потом. Для себя Мокей только решил, что он не даст себе пропасть, как ощипанному куренку. Если дело у них выгорит, если они покажут Руси, что могут бороться, он возвысится. А если нет… Мокей не забыл еще, как ужаснулся, поняв, что подле жестокосердной Ольги находится его враг, ведьма Малфрида. А с другой стороны Маланич. Но была не была. Как говорится, кто хорошо начал, тот сделал половину. Просто ему надо быть всегда настороже.
Вот он и был внимателен и напряжен, когда они с князем Малом и его окружением обсуждали, как будут сражаться. Маланич вроде ни во что не вмешивался, даже когда Мокей дал понять, что теперь он главный воевода древлянских войск. Он, ну и еще один старый воин, верно служивший в Искоростене и тоже выдвинутый теперь Малом в главы воинства. И когда Мал велел выдать своим новым воеводам из кладовой по отменной кольчуге хазарской работы, Мокей ощутил настоящую гордость. На старого воеводу из града посмотрел едва ли не с насмешкой. Пусть уж этот служит при князе, как и ранее служил, а вот Мокею сидеть за заборолами (да еще под боком мстительного Маланича) – это все равно, что соколу на насесте томиться. И он выступил вперед, склонился перед князем, потом подбоченился, поправил на голове свою волчью клыкастую накидку.
– Позволь слово молвить, княже. Я ведь в лесах вырос, знаю их как никто, да и наслушался сызмальства рассказов стариков, как они еще от ратей Олега свои чащи обороняли. Поэтому позволь отправиться к дальним тропам, какие от Руси ведут. Там мы им головы поморочим, удержим, пока вы тут град укрепите да все же постараетесь столковаться с волынянами. Вот когда будете готовы со Свенельдом сразиться, мы снова сюда прибудем. Ведь Свенельд войска поведет? – повернулся он туда, где подле Мала стояли ведуны-волхвы в своих светлых одеждах. И когда те согласно кивнули, он только отметил про себя, что со Свенельдом опять Малфрида может явиться. Сглотнул ком в горле, но продолжил громко: – Я им подступы закрою, мои люди их пощиплют, напомнят, что нас не только нежить охраняет. А там… Вот тот же Маланич мудрый говорил мне, что я удачливый, как о двух головах родился.
И не удержался, подмигнул отмалчивавшемуся в стороне кудеснику. Но тот вроде не осерчал, кивнул согласно. Хотя, по мнению Мокея, лучше бы он не замечал его. Ибо он не верил в расположение Маланича. Но именно сейчас Маланич был всем доволен. Особенно тем, что Мокей сам решил уехать. Не нужен ему тут был этот столь смекалистый да наблюдательный ловкач.
Так они и расстались, не сказав друг другу ни слова, только взглядами неласковыми обменялись. Зато князю Мокей успел шепнуть, когда, уже облаченный в хазарскую кольчугу, приходил прощаться:
– Опасался бы ты своего верховного волхва, княже.
Тонкие, едва заметные брови Мала на миг поднялись к светлому меху его шапочки. Князь затеребил русую бородку, размышляя.
– Но и без волхвов нам нельзя. Ты вон, сокол мой, будешь сражаться там, где Перун похозяйничал, а волхвы все одно должны наше чародейство служеньями подкреплять. Таков обычай у древлян. Испокон веков так было. Да и как же без мудрых служителей и главы их? Вон он уже поворожил да сообщил, что рати русичей на подходе.
– Ну, это тебе и мои соглядатаи бы сообщили, – пробурчал Мокей.
Сошел с крыльца, лихо вскочил на так понравившегося ему гнедого. Князь Мал глядел, как его новый воевода проехал, подбоченясь, под бревенчатой аркой широких ворот, как за ним двинулось его разношерстное воинство – лохматые, рогатые, орущие, притопывающие, присвистывающие. Что от таких ждать? Русичи Свенельда вон чаще строем ходили, обучены были, умелы. А эти… Нет, пусть Мал гордился, что столько древлян на его защиту явились, но и на чародеев своих все же не мог не полагаться.
Уже через пару дней пришла добрая весть: такую ловушку-засеку устроил Мокей со своим воинством первому вступившему в лес отряду Свенельда, что полегло русичей немало. В Искоростене волхвы сразу пышное служение Чернобогу устроили: пусть ведает темный покровитель, что каждый убитый ему и Морене посвящен. Потом еще весть о победе: снова разит чужаков хитрый Мокей, заваливает им пути засеками, а как только те растаскивать их принимаются, разят из чащи стрелами, забивают камнями из пращей. Русичи вроде как хотели погонять древлян, но те отходили столь умело, что завлекли отряд Свенельда в топи, почти никто не спасся тогда. И опять ликование и священнодействия провели в Искоростене.
Но потом пришли худые вести: русичи сами придумали хитрость, выманив из чащи древлян притворным отступлением, принудили к бою и многих посекли, многих ранили. И уже к вечеру к Искоростеню прибыли первые волокуши с ранеными; убитых не привозили, не было возможности.
Когда князь Мал спустился поглядеть на стонущих и кричащих раненых, даже испугался – столько их было. И как всегда в таких случаях, кинулся за советом к волхвам, которые как раз собрались в ближайшем лесу и творили свои заклинания.
Когда Маланич оторвался от молитвы, Мал почти с укором налетел на него:
– Что вы тут стонете да раскачиваетесь, если помощи от того нашим витязям нет!
– Мы сейчас слабы, – понурил голову Маланич. – Перун силен, а он покровитель русичей. Нам же надо своим богам жертву принести, да не здесь, а в священном месте. Ты знаешь где, княже. И ты знаешь, какую им надо жертву.
Мал побледнел. Но быстро нашелся:
– Можешь отдать на заклание одну из моих дочерей. В ней ведь тоже княжеская кровь.
Маланич пошевелил темными бровями. От разведенного в чаще костра на его худое лицо падали красноватые блики. Где-то в лесу закричал филин, а потом вылетел и неожиданно сел на навершие посоха Маланича, блеснул желтыми глазами и опять закричал, раскрыв крючковатый клюв.
Мал словно оглох от его пронзительного печального крика, волосы на затылке зашевелились, едва не вздыбив княжескую парчовую шапочку. Он боялся всех чудес, этот князь привычного к чародейству племени, никак не мог с ними свыкнуться. А тут еще Маланич повернулся к сычу и заклекотал, точно птица, и в голосе его не было ничего человеческого. И сыч тоже заклекотал, а потом опять крикнул так, что Мал попятился.
Но Маланич вдруг резко и сильно схватил его за руку, сжал крепко.
– Не отступай, княже, а выслушай, какую весть мудрая птица от богов принесла. А весть ее такая: мы пустим нежить на помощь нашим хоробрам, мы опять заставим родники биться живой и мертвой водой, мы вылечим изувеченных и даже поднимем мертвых, и твое воинство вновь пополнится и будет неуязвимым. Но для этого не дева неразумная нужна, а твоя кровь понадобится.
При этих словах шапочка Мала опять плотно села на голову, а сам он так взъярился, что допустил недозволенное: толкнул верховного волхва в грудь, так что тот едва не упал, а перепуганный филин сорвался с навершия посоха и с криком улетел в ночь.
– Да ты никак спятил, кудесник! – срываясь на визг, вскричал Мал. – Да за меня… Да все племя вас разорвет на мелкие кусочки.
– Я это знаю, – величаво оправляя сбившиеся на сторону амулеты, спокойно ответил Маланич. – Знаю, что один твой вид сейчас возвращает надежду и вливает силу в сердца древлян. И неужели ты мог подумать, что я готов тобой пожертвовать? Да я за тебя… Или я не древлянин?
Так Маланич никогда с князем не разговаривал. И он сказал, что требуется от Мала: нужно, чтобы тот отправился с волхвами к берегу речки Гнилопяти, где некогда они соорудили великое капище Морене и Чернобогу, там разрезал себе запястье и своей княжеской древней кровью окропил идолы темных богов. Это и будет та жертва, какой боги удовлетворятся.
Тут бы князю и вспомнить предупреждение сметливого Мокея, но он куда больше привык слушать волхвов, а не какого-то вдовьего сына, какой только в особых обстоятельствах стал воеводой. И Мал подумал о раненых в Искоростене, вспомнил их – у того на груди повязка потемнела от крови, тому ногу по голень отсекли, еще у одного оперенная стрела торчит из вытекшей глазницы. И вот он, князь этой земли, может вылечить их всех, может поднять мертвых и вернуть им жизнь и силу, он даст им источники живой и мертвой воды!.. Ибо сейчас даже у него, князя древлянского, не было этой чародейской дивной водицы, а посылать за таковой на окраины его земли, когда русичи уже вторглись в его леса, не было возможности.
– Я согласен с тобой, мудрый Маланич. Когда отправимся?
– Ночь пройдет, день настанет – и мы в путь.
Мал с готовностью кивнул.
– Я велю своим охранникам быть наготове.
Было решено, что князь с волхвами отправится в путь на лодке по реке Уже. Двинутся они на заход солнца, пока не достигнут нужного притока, а оттуда уже доберутся до капища темных богов.
Малу было не по себе от мысли, что они будут ехать по отдаленным пределам, где еще в силе нежить, куда не дошла гроза и где не пуганные Перуном духи еще ощущали свою силу. Но ведь он был с верными воинами-охранниками и в сопровождении троих сильных волхвов – самого мудрого Маланича, а также Пуща и Шелота. Однако когда они уже садились в лодку, Мала смутило, сколько людей смотрели с вышек града на его отплытие. Он-то, конечно, сообщил, что отбывает ненадолго, однако люди как будто не верили, словно и впрямь решили, что князь покидает их в самое трудное время.
Оттого Мал во время всего пути был молчаливым и угрюмым. Да и добраться до капища на речке Гнилопяти было не так-то просто. Сперва они долго плыли под парусом, затем пересели в узкую длинную лодку-долбленку и углубились под нависающими ветвями в густую чащу. Путь тут был не из легких: места заболоченные, речки в бобровых запрудах пухли в разливах, повсюду бурелом, приходилось петлять по извилистому руслу. В обступившей их чаще все время что-то ухало, постанывало, скрипело. Волхвы к этому относились спокойно, а вот у Мала и его сильных рослых кметей в лице ни кровинки не было, лишний раз и не оглянутся на окликающих из-под бурелома лесовиков, вздрагивали, когда из воды появлялась облепленная тиной башка кикиморы, смотрела вслед, пуская пузыри. И мрак тут какой-то бесконечный даже днем, мошка, гнус донимают. Когда деревья немного расступились и на возвышенности путники заметили лесное селище, то обрадовались. Дымок вон вьется, куры кудахчут. Хотели было сделать остановку, но Маланич не велел, говорил, что поторапливаться надо.
К вечеру они добрались до более-менее сухого места, где виднелась бревенчатая стена волховского скита, откуда местные ведуны оберегали округу от приставаний нежити. Они вышли встречать, когда Маланич прокричал лесной птицей, оставили долбленку подле небольшого причала и по тропе повели в скит. Как и везде, здесь стоял полумрак, но тропа была хорошо протоптана, на ней виднелись отпечатки лосиных и кабаньих копыт. А может, это следы нелюдей лесных? Точно. Мал сам увидел, как путь им перешел козлоногий оборотень с торчащей на загривке шерстью. Прошел, словно и не заметил путников, сутулый, грязный, зацокотал что-то, не поворачиваясь, будто сорока застрекотала.
Но Маланич спокойно шел впереди, опираясь на свой посох с человечьим черепом, так же спокойно шел и замыкавший вереницу волхв, словно ничего необычного или стоящего внимания не заметил. Тропинка сделала поворот, и они вошли в скит сквозь узкую тяжелую калитку в тыне из бревен. Над зелеными от мха крышами внутри тихо вился голубоватый дымок.
Местные служители гостеприимно приняли путников, накормили вареной тетеревятиной с корешками, расположили почивать в длинной, покрытой темными мхами полуземлянке. После долгого пути Мал и его стражи позасыпали сразу, князь даже сапог не снял, а кмети его так в доспехах и рухнули. То ли намаялись так, то ли подмешали им что в еду.
Глухой ночью Маланич растолкал Мала.
– Вставай, княже, в путь пора.

Мал, еще сонный, послушно поплелся за ним, зевая и кутаясь в нагретую в дымной полуземлянке накидку. Но на дворе, с холода, будто очнулся, стал соображать более четко.
– Тю, морок тебя, Маланич! Куда в ночи по чащам шастать? Вот с утречка…
Но не договорил, когда Маланич вдруг навел на князя руки и с их ладоней на Мала полился сероватый во тьме дымок, стал его обволакивать. Мал с перепугу попятился, начал было отмахиваться, но руки его вдруг истончились, стали неуклюжими, спину тоже словно вдруг стало тяжело держать прямо, и он рухнул на колени… на все четыре конечности, превратившиеся в когтистые серые лапы. Ибо князь древлянский уже не был человеком, а был он линялым в летнюю пору волком, уши его торчали остро вверх, улавливая все звуки ночи, мокрый холодный нос разом ощутил тьму запахов.
Мал-волк сперва закрутился вьюном, пока другой волк – белый и сильный, с черными густыми подпалинами на лбу, не наскочил на него, повалив, придавил сильными лапами. И зарычал глухо у самой морды. И самое странное, что Мал вдруг отчетливо его понял: «Времени мало у нас. Волками сквозь чащи легко доберемся, успеем, как надо».
И все это Мал-волк уразумел сразу. Увидел и еще двоих волков, крутившихся рядом, в рыжеватом даже узнал Пуща, а молодой да вертлявый несомненно был Шелот. Другие служители стояли молча в стороне, спокойно так стояли, в руке у одного светилась плошка, и ставшему волком древлянскому князю вдруг сделалось тревожно при виде живого огня. Он ощутил почти облегчение, когда волхвы отворили калитку в тяжелом частоколе, когда меж бревен показался выход на волю, повеяло ароматом леса, с его запахами сырости, заячьего помета под забором, ощущением свободы и движения.
Ух как же они бежали! Четыре волка-оборотня легко неслись через лес, перескакивали через поваленные деревья, разбрызгивали ночную росу с высоких листьев папоротника, взбегали на каменистые кручи, вновь каким-то особым чутьем находили проходы между стволами увитых лишайниками елей, сбегали по мягкой под упругими лапами траве, вновь скакали. Белый волк вдруг остановился, прилег, тяжело поводя боками, язык высунул почти по-собачьи. Передохнуть предлагал. А вот Мал как будто и не устал. Его поражала и дивила рьяная мощь нового тела. В человеческом обличье он был неуклюж и тяжел, ходил немного вразвалочку, сам зная, что ловкости в нем не более, чем в бабе на сносях. Сейчас же, с поджарым животом, с ловкими сильными конечностями, с оберегавшей от ночной сырости теплой шкурой, Мал как будто удесятерил свои силы. И пока иные отдыхали, он шастал между деревьями, с охотой помочился на них, оставив свои метки, потом стал шерудить носом по опавшей старой листве, ощутив запах недавно прошедшего тут лося. И как же хотелось побежать по следу!.. Князю-оборотню казалось, что он вообще мало чего так желал в жизни, как хотел сейчас выйти на лов против большого, полного крови и сладковатого мяса сохатого. Это не конем гнать зверя, это самому… настичь, ловким прыжком вскочить на загривок, вонзить крепкие клыки в мясо, рвать…
Знай ранее Мал, что такие вот превращения столько несут, он бы награждал своего волхва за каждое такое чудо. Вот бы жизнь у него была! И он, подпрыгивая, как щенок, подбежал к отдыхавшему белому волку, потерся лбом о его загривок.
Но волк Маланич только глухо рыкнул в ответ, поднялся и вновь затрусил в чащу, постепенно ускоряя бег. Мал несся следом, ему было весело, его ничего не страшило. Вон даже когда пущевик корявый заскрипел на пути, тяжело выпрямляя согнутую спину, Мал не испугался, как испугался бы человеком, а легко, почти с лету перемахнул через живую корягу, понесся дальше в своей небольшой стае волков-оборотней.
Они продолжали мчаться через лес, и Малу начинало казаться, что он всегда был волком, он забывал, что он князь, забывал, что творится в его племени. Вспомнил лишь, когда они остановились над тускло светившейся лентой реки, переводили дыхание, высунув влажные языки. Тут Мал огляделся, его волчьи глаза хорошо видели во мраке. Он различил, что они стоят на высоко вздымающемся над водой утесе, между двух высоких берез, чьи кудрявые кроны слабо выступали на фоне темного неба. Что-то они напомнили Малу, ему сделалось так тревожно, что он вскинул вверх морду и тоскливо завыл.
Но тут белый волк ловко перескочил через голову и обернулся опять волхвом Маланичем. Он был растрепан, еще тяжело дышал, стал оправлять разметавшиеся волосы. Раньше Мал никогда не видел его таким: светлые длинные волосы торчали как попало, в них застряли сухие листья и хвоя, словно у девицы, какая в купальскую ночь по чащам с милым-разлюбезным бегала. И Мал даже рассмеялся… по-человечьи. Выпрямился, высвобождаясь как из звериной личины, так и из сероватого вязкого дыма, какой опять шел с ладоней верховного волхва на князя. Такой же дымок окутывал и Шелота с Пущем, тоже растрепанных и запыхавшихся.
– Ох и славно же это было! – почти весело воскликнул Мал, и тут же зажал ладонью рот, до того громко, почти кощунственно прозвучал его голос в тишине этого места.
Этого места… Ибо Мал уже понял, куда они так скоро смогли добежать в обличье волков-оборотней. Место убийства Игоря Киевского, место, где в огромном чреве Морены спалили дружинников князя. Это было капище темных богов, к помощи которых обратились древляне, чтобы обрести силу. Темную силу, какую следовало пополнить, чтобы колдовские древлянские чащи не пропустили в свои пределы чужаков с Руси.
Маланич неспешно начал спускаться по пологому склону холма. Шелот и Пущ двинулись за ним. Мал же на миг задержался. Взглянул на березы, вспомнил, что был одним из тех, кто перерубал удерживавшие их склоненными веревки. Он помнил, как на него упали капли крови его врага Игоря. Помнил, как орал и радовался тогда. Теперь же отчего-то было жутко. Он побоялся даже поглядеть туда, где внизу находились обугленные останки огромного изваяния Морены, в которой сжигали жертв, не хотел смотреть туда, где стоял темный идол Чернобога с железным лицом без глаз. Но именно туда сейчас шли волхвы, именно ради этого они примчались сюда в чудесном чужом обличье. И Мал тоже пошел следом. Оставаться одному под этими березами ему совсем не хотелось.
Гигантский остов Морены, казалось, и поныне сохранил запах паленой плоти. Такого не могло быть, но Мал все же закрыл лицо полой накидки. Под ногами что-то похрустывало, то ли камешки, то ли остатки костей жертв. Мал старался ступать как можно тише. Волхвы говорят, что тут есть особая сила, они недаром выбрали именно это место для жертвоприношения, но Малу казалось, что для простого человека, каким он и был, это место не несет в себе ничего, кроме мрака.

На темный высокий силуэт Чернобога он опасался и поглядеть. Волхвы выстроились перед ним, что-то бубнили в темноте, воздевали руки. Потом замерли и стояли столь неслышно, что Мал различил, как гудят в сыром ночном воздухе комары. Один больно укусил в шею, Мал хлопнул ладошкой. Хлопок вышел каким-то громким, неподобающим. И волхвы тут же повернулись к нему.
Князь постарался взять себя в руки, сказал, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:
– Огонь бы разожгли, совсем темно.
– Правильно говоришь, княже, – с готовностью отозвался Маланич. Сделал жест Пущу, тот протянул руку, и на камне перед Чернобогом, в изголовье останков огромной Морены, вдруг загорелось пламя. И какое-то странное пламя, без тепла, белесое, даже немного зеленоватое. Мертвенное – как отметил про себя Мал.
Волхвы медленно двинулись вокруг изваяния Чернобога, что-то напевали, в горле у них клокотало. В их движениях была величавость, плавность. Они обошли его раз, другой, третий. Самое необычное, что Мал стал как будто подремывать от этой неторопливости и унылости их песен. Но когда волхвы так же стали обходить вкруг огромного остова Морены, Мал не пожелал остаться один у жуткого идола и этого странного ровного пламени, засеменил за ними. Вот так и шли они цепочкой, опять бубнили что-то слаженно, но Мал не мог понять ни слова. И когда, обходя в очередной раз распростертое тело подземной богини, они приближались к идолу Чернобога, Мал видел, как на его железном лице отсвечивают отблески колдовского огня. Создавалось впечатление, будто пробудившийся от долгой спячки идол наблюдает за ним. Да как он мог, если глаз у него нет? Рот по идее есть, а глаз… Зачем ему глаза в его подземном мире?
И все же у Мала было ощущение, что божество за ним наблюдает, поэтому он боялся оглянуться на него, когда двинулся за церемонными волхвами по третьему разу обходить изваяние Морены.
Но особенно страшно ему стало куда позже, когда Маланич начал творить какие-то свои особые заклинания, невесть откуда вынул широкую плоскую чашу. В руке его оказался нож, и он протянул его Малу.
– Надрежь десницу, княже, пусть капли твоей крови падут в сей сосуд для наших богов-защитников.
Лезвие холодного каменного ножа было остро отточено, Маланич предупредил князя об этом, но от страха Мал все равно резанул по руке куда сильнее, чем намеревался. Больно было, и он даже забеспокоился, как же он побежит назад волком, когда лапа порезана? Он почти с удовольствием подумал, как хорошо опять будет стать зверем… как хорошо будет поскорее убраться отсюда.
К нему приблизился Маланич, принял у него нож, а потом неожиданно срезал им у Мала прядь волос. Мал и спросить не успел – на кой она ему, как Маланич указал на Чернобога.
– Сейчас мы поднимем тебя, княже, а ты смажешь своей кровью уста защитнику.
Малу стало вдруг так страшно, что едва не кинулся прочь. И даже вспомнилось предостережение Мокея. Да что это хочет от своего князя страшный Маланич?
Но Пущ и Шелот уже стояли перед идолом, пели что-то тягучее, Маланич подталкивал его, и растерянный Мал так и полез с чашей на скрещенные руки волхвов. Они его подняли, и Мал совсем забыл, кого просит, заикаясь и творя по привычке мольбу к Роду и чурам-прародителям, стал мазать из чаши железную личину божества. Ну, наверное, там, где полагалось быть рту… пасти. А потом так быстро соскочил на землю, что оступился и упал, выронив чашу.
– Нехорошо, – произнес Маланич, однако голос его показался князю неожиданно веселым. – Рука-то еще кровоточит? Тогда и Морене дай немного крови.
– Как?
Мал покосился на очертания этой глыбы. Изнутри она давно вся выгорела, остались лишь закоптелые глиняные стены, с контурами расходящихся бедер, плеч, головы. Но рта у богини не было, у нее даже лица не было. Однако Маланич уже творил заклинание, был серьезен и как-то особенно напряжен. Поэтому князя к Морене подвел Пущ и тут же оставил. Мал постоял, постоял, подумал и погладил глиняную оболочку идолища там, где должна была быть голова. Как будто по темени похлопал.
Звуки голоса Маланича становились как будто громче, в них слышалось рычание, словно из волхва рвалась некая огромная сила. Пущ и Шелот стояли прямо, скрестив руки на груди, головы были опущены, они что-то бубнили, слышался лишь глухой ропот, который будто эхом повторял громкий голос верховного волхва. Малу все это казалось и нелепым и торжественным одновременно, он не мог отвести глаз, даже забыл убрать окровавленную руку с темени глиняной великанши. Он хотел понять, что же они говорят, что это за язык, от которого веет чем-то древним, жутким и значительным. Он не понимал… и все же вдруг что-то уловил: как будто Маланич просил Чернобога опять взять в жены Морену, ибо тогда они – хозяйка смерти в подземельях и бог смертных страданий, будут единой силой, достойной великих жертв.
И тут что-то случилось: пламя на камне, которое до этого дивило Мала тем, что дров для него собирать не пришлось, вдруг поднялось высоко, стало… округляться, что ли. Оно было очень светлым, но и тусклым, как болотная гнилушка во мраке. И сквозь образовавшийся темно-светлый овал словно смотрел кто-то. Но Мал и впрямь увидел за ним темный силуэт идола Чернобога с его железным лицом, на котором отражались отблески. От этого пустое лицо божества казалось ожившим, создавалось впечатление, что он смотрит, озирается. А ведь впрямь…
Малу стало жутко, но он и двинуться не смог, когда узрел, как у Чернобога открываются глаза… или появляются проемы там, где должны быть глаза. Темные, жуткие. И пригрезилось Малу, что через своего идола Чернобог и впрямь смотрит на него… или на Морену, подле которой стоял Мал.
И тут… Древлянскому князю вдруг показалось, что земля под ним содрогнулась, под его рукой на шершавой поверхности очертаний головы богини произошло некое движение, этот глиняный гигантский остов заворочался, как будто богиня пытается пошевелиться, привстать. И звук – как стон от вздыбливаемых краев земли, как рев ветра налетевшего, точно рушилось что-то, стоявшее веками. И в этом шуме угадывалось требование – жертву! Есть хотим!
Пущ и Шелот тут же оказались подле князя, схватили его под руки, потащили к светящемуся проему между богами. А ему казалось, что это Морена и Чернобог тащат его, и он завизжал, закричал, стал вырываться с неожиданной силой. Но сила немалая была и в волхвах, будто сами боги держали Мала их руками.
– Вот ваша жертва, сам князь земли древлянской, князь самой древней на Руси крови!
Его сильно толкнули – и Мал оказался в круге света. Его затягивало, он ослеп от его яркости, его уволакивало, он заслонился руками, орал. И вдруг из этого света точно множество острых игл, острых клыков разом вонзились в него, и это была нечеловеческая боль… Его не имевший в себе уже ничего человеческого крик не мог передать и малой толики того, что он ощутил.
И исчез. Его будто всосало в свет, за которым был только мрак.
Свечение погасло, огромный мерцающий зев захлопнулся, и повеяло такой силой, что все три волхва повалились на землю, покатились. Волна силы пошла кругом, затрещали деревья в чаще, забурлила вода в тихой речке Гнилопяти, сорвало камыши и осоку по ее берегам, даже рухнули березы на высоком обрыве над рекой.
Три волхва были в беспамятстве. Первым пришел в себя Шелот. Вытер струящуюся из носа кровь, встал, поддерживая руками голову, такой она была тяжелой. Пошатываясь, двинулся туда, где лежал раскинувшийся Маланич, и, достав из-за пояса склянку со светящейся чародейской водой, брызнул на него. Тот медленно пришел в себя, поднялся даже живее Шелота. Выпрямился во весь рост.
Там, где пытался приподняться с земли Пущ, послышался слабый голос:
– Я не знал, что так будет. Когда Игоря казнили, они так не лютовали.
– Каждая последующая жертва для изголодавших богов будет тяжелее. Но разве не чувствуешь, какая сила теперь в нас?
Похоже, Пущ этого еще не уразумел. Более того, его вдруг выгнуло и несколько минут мучительно рвало. Маланич не смотрел на него. Он отошел, чему-то засмеялся и вдруг взлетел. Покружился в воздухе медленно и плавно и медленно опустился подле тяжело поднимавшегося Пуща.
– Ты никогда не обладал особым могуществом, кудесник. Снимать заклятия ты умел, а вот…
– Ты сохранил то, что взял у Мала? – довольно резко и непочтительно перебил его Пущ. – Учти, без князя нам возвращаться нельзя.
Маланич как будто о чем-то вспомнил. Разжал левую руку, которую даже в беспамятстве держал в кулаке. На его ладони лежала срезанная у последнего древлянского князя прядь волос.
– Приведи Шелота, Пущ. Он хорошо умеет притворяться, ему и быть Малом.
Через какое-то время волхв Шелот и впрямь принял облик Мала Древлянского. Прядь волос словно приросла на его собственную голову, он стал ниже ростом, тучен, лицо его расширилось, тонкий костистый нос стал мягоньким и курносым. И все одно в его взоре было нечто такое, чего никогда не имелось у Мала Древлянского: недоверие, ум, особое упорство. Да и в голосе, когда заговорил, послышались совсем иные интонации. И все же Маланич остался доволен.
– Ну вот, хвала темным силам! Теперь всеми признанный Мал станет таким, что на него можно будет положиться!
И он почти весело похлопал Мала-Шелота по плечу.
И опять волки бежали через лес, так скоро, как могли. К частоколу волховского скита они вернулись, когда уже светало. Их ждали, и никто не спросил, отчего их меньше, чем отбыло. А когда сонные охранники Мала вышли, позевывая, в серое дождливое утро из теплой дымной полуземлянки, они увидели своего князя мирно беседующим на завалинке с волхвом Маланичем. Пущ стоял немного в стороне. Куда подевался Шелот, никто не стал спрашивать. Особенно когда князь строго повелел им собираться в обратную дорогу. И непреклонно так приказал, даже не позволил охранникам перекусить на дорожку у волхвов. Видать, чем-то недоволен был или торопился нешуточно.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 18 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 11
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps