Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 12

2018-01-02, 8:39 AM


Глава 12
Уже несколько ночей Малфрида просыпалась, как от толчка. В первый раз ее это сильно напугало. Было ощущение, что словно рядом открылась какая-то огромная дверь и оттуда явилось нечто… Теперь это ощущение стало несколько иным: это нечто идет… приближается, от него веяло жуткой силой. В этот раз она очнулась и резко села, преодолевая уже становившийся привычным ночной кошмар, и заставила себя думать, что это просто страхи беременной бабы. Она сидела на лежанке, ребенок так ворочался в ней, что она видела, как поднимается и опускается сукно рубахи на выпуклом животе. Это заставило ее улыбнуться, она подняла руку, чтобы огладить живот… Но рука так и осталась замершей. Нет, она не желает этого ребенка, она уже отказалась от него. Из-за него она не чует… Ничего не чует. Для чародейки это было сродни глухоте. И это раздражало.
Малфрида опять откинулась на мягкие шкуры. Последние несколько дней, что они ночевали на этом погосте, где было не сильно-то и удобно, им приходилось ютиться в тесноте. Это тебе не отдельная опочивальня, к какой уже привыкла ведьма княгини, тут на всех одна изба. Со своего места Малфрида видела очертания тел спавших на полу людей княгини, кто лежал беззвучно, кто-то кряхтел во сне, одна из нянек маленького княжича сопела с присвистом. У противоположной стены на полатях похрапывал кормилец Асмунд. Надо же, худой такой, а храп у него богатырский. Не только поэтому Малфрида тяжело переносила присутствие христианина, однако в пути они бывали рядом только по ночам, когда ему отводили лучшее место для ночлега. Днем же почти не общались.
Малфрида уловила в своем изголовье какой-то шорох: в калите ворочался ее страшный оберег. Похоже, эту Кощееву лапу что-то тревожило, как живое существо. Но и саму Малфриду что-то беспокоило.
А еще она заметила, что там, где была устроена лежанка для княгини, полог откинут, а самой Ольги нет. Поразмыслив немного, ведьма накинула поверх рубахи теплую перегибу, скинула ноги с лежанки и стала обувать кожаные полусапожки. В очаге, среди уложенных кругом камней, слабо тлели уголья, было тепло, однако Малфрида слышала, что на улице сильно шумит ветер. Когда она откинула занавешивавшую вход тяжелую шкуру, порыв ветра так и ворвался снаружи, по угольям замелькали яркие отблески, осветив стенки рубленой избы и полати со спящими.
Княгиня стояла сразу за порогом. Ольга куталась в длинную темную накидку, только ветер трепал ее удерживаемые очельем распущенные волосы. Длинные они у нее были, роскошные, служанки каждый вечер их чесали. В походной лесной жизни это было словно какая-то блажь, но Ольга настаивала, чтобы ее косы расчесывали и переплетали с привычной тщательностью. Малфриде даже стало казаться, что княгине лучше думается, когда сквозь ее длинные тяжелые волосы проходит густой гребень. В такие мгновения она казалась и отрешенной, и углубленной в себя одновременно. И очень не любила, когда к ней обращались.
Но сейчас, на ветру, русые волосы Ольги были перепутаны, как водоросли. И не оглянувшись на Малфриду, княгиня спросила:
– А тебе-то что неймется?
– Потому же, что и тебе.
Они стояли рядом, обе с растрепанными длинными волосами, обе прямые и неподвижные, словно волховки, творящие общее чародейство. И обе смотрели вверх, на верхушки деревьев, которые мотались и раскачивались под порывами ветра. Где-то в чаще заскрипело сухое дерево, затрещало, рухнуло. Отдаленный костер среди построек погоста тоже развевало ветром, огонь стелился по земле, порой высвечивая тела улегшихся почивать под плащами и шкурами усталых воинов. Дальше, куда свет не попадал, тоже были воины, несшие дозор. Охрана была налажена отменно, ведь у древлян, чай. Хорошо еще, что после Перуновой грозы чародейство исчезло, тьма уже не страшила людей. Зато в этом лесу могли быть и отравленные стрелы, и опасные завалы-ловушки, в какие порой угождали не привыкшие к таким чащам ратники, и можно было исчезнуть, если отойдешь по нужде. Сперва говорили, духи утащили. Но теперь поняли – древлянские штучки. Тело можно было найти тут же за кустами, с проломленной головой или с перерезанным горлом. А один раз даже обнаружили мертвого десятника из отряда новгородского ополчения: висел здоровенный мужик над тропой по пути прохода воинства, головы не было, сам исполосован вдоль и поперек. Новгородцы тогда особо разлютились, рвались в сечу. Да с кем? Древляне ясно понимали, что против хорошо вооруженных и обученных кметей Руси им не устоять, а вот так… исподтишка… Вот и было решено сделать остановку, обстроиться, создать укрепленный стан, где можно всем собраться и обмозговать, как поступать далее.
Порыв ветра накренил и закачал верхушки темных деревьев, в чаще вдалеке раздался рев тура. Потом снова только ветер шумел.
– Что-то происходит, – наконец подала голос Малфрида. И добавила с поразившей ее саму убежденностью: – Там, куда не долетела молния Перуна, растет сильное чародейство.
Ольга промолчала. Она сама заметила, что после грозы этот лес разительно изменился и больше не походил на ту колдовскую чащу, в какую они вошли в начале лета: словно бы и деревья расступились, и нет этих переплетений из гигантских кореньев на тропе, не заметно движения теней в кустах, пропало и то жуткое ощущение, что за тобой следят чьи-то нелюдские взгляды. Даже птицы опять принялись петь как ни в чем не бывало. Примкнувшие к рати княгини отряды из новгородской Руси, северяне и смоленские варяги, наслушавшиеся перед походом жутких баек, теперь едва ли не посмеивались над этими страхами. И уже уверенно врезались в чащу… До поры до времени. Пока не попался первый завал на дороге, с опасно торчащими кверху острыми сучьями. А как стали его растаскивать, точно сам лес изошел острыми стрелами. Стрелков было не видно, но русичи так и падали. Некоторые дружинники в отчаянии выхватили тесаки и побежали в чащу, словно не слыша окриков воевод. И много в тот раз полегло от невидимого ворога. Вот тогда Свенельд и предложил сделать остановку, обустроиться, даже возвести крепостцу. Он советовал продвигаться вперед осторожно, расчищать лес и возводить погосты, прорубать в лесу просеки, чтобы можно было создать широкую дорогу, вдоль которой установить в лесу дозоры, дабы скрытые дружинники следили за подходом обоза. Однако такое ведение войны обозначало бы, что она затянется надолго. Очень надолго. Ведь уже не было у Руси князя-волхва Олега, который легко чуял приближение опасности, не было и мудрых сильных волхвов, какие некогда помогли Игорю покорить древлян, определяя своим гаданием, где укрываются враги. Таких искусных чародеев на Руси уже не осталось, с ними шла только ведьма княгини… которая, как оказалось, была просто бабой беременной, невесть зачем увязавшейся с войском. Вернее, это Ольга пожелала взять с собой чародейку, но в последнее время, поняв, что Малфрида ничего не может, даже стала сторониться ее. Вон, от Претича и то больше толку. Именно он, использовав против древлян привычную в степи уловку, сперва напал на негаданно выскочивших из леса древлян, потом отступил, а те так и повелись на хитрость, кинулись следом в своих волчьих накидках и рысьих шапках, орать даже стали, дубинами и рогатинами своими размахивать. Ну и вынеслись на северянский отряд. Северяне сразу успели сгруппироваться тремя линиями стрелков, стреляли по очереди, одни пригибаясь, другие перезаряжая луки, третьи разя. Древлян положили тьму, прежде чем те опомниться успели. А как стали отступать, за ними кинулись в погоню, отставших порубили, но идти далее Претич запретил. Загородил своим конем дорогу, и хотя сам тогда был мишенью, как петух на шесте в праздник стрелков на Подоле, но отряд удержал. Нельзя было допустить, чтобы люди оторвались от своих, в лесу их бы преимущество скоро сошло на нет, полегли бы многие. И хотя иные воеводы и ворчали на Претича за самоуправство, сам Свенельд потом хвалил его, поясняя новгородцам и смолянам, что молодой черниговец многих тогда от смерти бесславной спас.
А так победа оставалась на стороне русской дружины, и в стане тогда царило ликование. Кмети говорили, что древляне только хитростью своей и сильны, а как воины – тьфу и размазать. Но уже через день после этого Малфрида и ощутила перемены, ей стали сниться непонятные кошмары, она кричала во сне, маялась невесть от чего. И этим страшно раздражала княгиню.
Несмотря на то что Ольга возвысила ведьму, в глубине души они приязни друг к дружке не испытывали. Некогда напуганная угрозой темного чародейства Ольга прибежала к древлянской ведьме за помощью, с готовностью слушалась ее, ибо то, что предлагала ведьма, было близко и желаниям самой княгини: месть и унижение древлянских послов, обман их ожиданий, затяжка переговоров, пока в Киеве собирались силы. Ольга даже по совету Малфриды согласилась поехать невестой к Малу, так как ведьма сказала, что прежде всего надо справить тризну по убиенному князю. И вот теперь… Теперь чар больше не было. Так что пусть Малфрида прекратит свои страшилки вещать.
В лесу опять стало тихо, ветер исчез, как и начался – в миг един. И ничего, опять тихо. Чего бояться: вон какое воинство под рукой Ольги, вон как они огородились частоколом, столько дозорных поставили. Свенельд говорил, что следующая их стоянка будет в Малино, усадьбе самого Мала Древлянского. А оттуда и до Искоростеня рукой подать.
Ольга так и сказала об этом Малфриде, но та ответила странно:
– Искоростень надо брать только, когда все окрестные земли древлянские тебе подвластны станут, государыня. Иначе пока твои соколы на град будут целиться, их в кольцо племя возьмет и ударит со спины.
Княгиня подумала и согласилась. Каковы эти люди из леса – она уже поняла. Они древляне, дикое, злое племя, какое ей надо склонить к полному повиновению… или уничтожить!
– Ну и как ты предполагаешь сладить с твоими соплеменниками?
– Сладить? Ну, уж это не мне надо думать. Ты у нас правительница, тебе и решать.
Ушла, лишь на миг мелькнула полоска света, когда она приподняла занавешивающую проем двери шкуру. Ольга осталась стоять, не спалось, муторно на душе было. Думала, что завтра надо все же совет скликать да обговорить с воеводами, как дальше вести войну. Да и про то, что Малфрида посоветовала, следовало сказать. Причем сперва Свенельду. Он тут посадником не один год был, знает, как с древлянами держаться.
Так и сделала поутру. Правда, не сказала, что от Малфриды совет получила, за свой выдала. Но сперва выслушала, что иные скажут, молчала, пока они рвали глотки, крича, что будут идти через леса и сражаться всякий раз, как опасность нагрянет. Потом сама слово взяла.
– Все вы умелые витязи, хоробры, но, думаю, уже поняли, что многих можем потерять, если и дальше так пойдет. Со степняками вы сражаться умеете, битвы на воде и в чистом поле всегда несли вам победу, но и древляне то знают. А вот идти так, под мелкими укусами лесных воителей, для нас не сладко. Поэтому я предлагаю не двигаться прямо сейчас на Искоростень, а взять сперва под свою руку древлянские поселения вдоль границ с Русью.
– Госпожа хочет, чтобы мы вырезали все окрестные селища, чтобы лесным набезчикам негде было находить помощь? – спросил один из ярлов от смолян.
– Так нельзя поступить, – резко вскинулся Свенельд. – Убить и разорить, пограбить и опустошить – не нужно Руси. Руси нужно племя, какое приносило бы дань, а не просто безлюдье, где неизвестно что может завестись.
– Ты говоришь так, Свенельд, потому что желаешь вернуть свой пост посадника в этой земле, – ответили ему.
– Но Свенельд и прав в чем-то, – заметила княгиня, задумчиво теребя одну из жемчужных подвесок у лица. – Уничтожить целое племя мы не сможем, да и ни к чему это. Это говорю вам я, которая как никто пострадала от древлян. Но я не просто мстительница, я еще и княгиня Руси. А древляне со времен Олега Вещего считались русским племенем. Так что, возможно, тех из древлян, кто и далее проявит к нам непокорность, мы должны будем уничтожить, – она чуть кивнула в сторону слушавших ее варягов. Но потом повернулась к Свенельду и продолжила: – Тех же, которые просто втянуты в наши распри с Малом, но готовы принять власть Руси, мы обязаны убедить, что они не пострадают. Пусть же только не вмешиваются в нашу войну, вот и сохранят свои головы.
Какое-то время ее воины молчали. Они были готовы сражаться, это их работа, их заработок и их слава. Но вести переговоры с дикими древлянами – много ли в том корысти для смелых? Однако Ольга напомнила, как во время переговоров Игоря с Византией витязи неожиданно согласились не идти на сечу, а получить откупную и избежать сражения. И она пообещала, что если древлянское племя не обезлюдеет, а останется в составе Руси, она четверть дани с племени отдаст воинам и будет отдавать ее им каждое лето в течение пяти солнцеворотов.
После ее слов установилось молчание. Кое-кто хмурился, а недовольно или от раздумья, Ольга не ведала. Но она заметила, как на нее смотрит Асмунд. Старый воин редко улыбался, но сейчас глаза его лучились теплом и одобрением.
«Небось думает, что это на меня так повлияли беседы с попом Григорием о милосердии и грехе смертоубийства», – усмехнулась про себя княгиня. И сама себя постаралась уверить – ничего подобного. Ибо боялась признаться, что речи христианина Григория о муках за грехи после смерти ее и впрямь напугали. Ведь убиенные ею послы, ведь порезанные по ее наказу бояре древлянские на тризне – они по-прежнему снились ей по ночам. Это было… мерзко было
Постепенно воеводы опять загомонили. Кто-то находил, что может так и получиться, как предлагала Ольга. Иные по-прежнему считали, что нужно идти в леса и уничтожать села, уводить людей в полон, а на месте селений оставлять лишь пепелища, чтобы лесным отрядам негде было получать укрытие и провиант. Были и такие, кто предлагал упредить местных, чтобы сообщили в леса своим, что за каждого убитого из засады русича они будут убивать в каждом селище по десятку их соплеменников-древлян. Но в итоге все опять сошлись на том, что пока они станут таскаться по лесам, так и до Корочуна можно тут увязнуть, а еще неизвестно, что тут творится в это время, когда нечисть особенно сильна. Да так можно и дождаться, что к Малу Древлянскому придет подкрепление от волынян – а это сильные дружины. Уже не говоря о том, что не следует долго держать в лесах такое отборное воинство, когда и иных врагов у Руси хватает.
И тут вдруг вышел вперед пленный волхв Малкиня, слова попросил.
Этого древлянского волхва по какой-то странной прихоти Свенельда не держали связанным, не охраняли, но ведь и впрямь складывалось впечатление, что Малкиня не спешит к своим. Он ехал в обозе, и, как отметили некоторые, во время своих нападений древляне особенно старались уничтожить волхва, даже осмелились на вылазку из леса, рвались к нему – то ли убить, то ли освободить. Скорее убить, так как воз, за которым успел схорониться Малкиня, почти весь был утыкан древлянскими стрелами. Тогда-то Свенельд и повелел выдать служителю доспех, а Стоюну и еще одному варягу оберегать заложника. Что же до того, что Малкиня не уйдет к своим, Свенельд понял, заметив, как тот приглядывает за Малфридой, заботится о ней услужливо, как иная бабка-нянька. Свенельда это и злило… и успокаивало одновременно. Он знал, что лучшего стража для его беременной жены не найти. Да и как будто что-то нравилось ему в Малкине. Этот ведун был из тех людей, с которыми Свенельду было интересно, в которых он угадывал ту внутреннюю силу, какая может выступить и против рати. И сейчас, когда Малкиня, пленный и словно бы не смевший являться на сбор воевод, вдруг так решительно выступил вперед, Свенельд тоже поднял руку, призывая к тишине, дабы послушать, что скажет этот высокий тонкий парень в кольчуге поверх темного истрепанного одеяния волхва.
– Вы пришли в лес с оружием и местью, хоробры, но по пути вы уже не раз бывали в селищах древлян, вы общались с их жителями. И разве вы не поняли, что ваш приход они воспринимают не только как завоевание, но и с облегчением?
Он умолк на миг, дав присутствующим подумать о сказанном. Их тут, в крепком срубе, собралось достаточно, кто на скамьях сидел, кто на потемневших от грязи половицах. Варяги, русичи разных племен, бородатые, кто в доспехе, кто в кожаной куртке с бляхами, кто на манер тех же древлян шкуру на плечи накинул – все они являли собой грозную картину, но и какую-то расслабленную в этот миг. Может, потому, что во главе этого воинства стояла женщина, Ольга? Ей одной выделили почетное высокое место и покрыли скамью пушистой шкурой.
Малкиня заговорил:
– Древлянский князь Мал совершил большую оплошность, воззвав к темным богам ради победы. Я не осуждаю его, я сам тогда был напуган и поддался на эту уловку. Но теперь я понимаю – так племя не спасти, а погубить можно. Теперь же нежить схлынула, древляне перестали бояться собственной тени, опять принялись ходить в леса да заниматься своими промыслами, опять их бабы стали рожать детей, а стариков можно хоронить с почетом, а не отдавать зверью и нелюдям на растерзание. Вот поэтому многие древляне и не видят особой беды в вашем приходе. Не все, конечно, многие доверчиво надеются, что их лесные витязи смогут отбиться от Руси, смогут, как встарь, стать отдельным диким племенем, живущим по своим законам, ну да то время уже прошло, теперь только неразумные да рьяные хотят погибнуть ради того, что они называют свободой. Те же, у кого мудрость и совет в селищах, скорее сообразят, что жить-то продолжать надо. И с такими вы вполне сможете сговориться. Конечно, я понимаю, что если вы победите, если погубите князя древлян, то обложите это племя данью пуще прежней. – Он посмотрел туда, где сидела Ольга, и она медленно и согласно кивнула. Ее лицо было сурово и непреклонно. Малкиня негромко вздохнул и продолжил: – Но все же сговориться и решить дело миром вы сможете. Это будет и вам во благо, и древлянам. А как вы с подобным справитесь… тут у кого сколько мудрости.
– На что это ты намекаешь, длиннополый! – резко вскинулся кто-то, но тут встала Ольга и подняла руку, требуя слова.
– В том, что сказал этот ведун, есть своя правда. Поэтому, думаю, стоит попробовать пройтись по окрестным селищам. Проводников сами древляне готовы дать, я с ними разговаривала. Но я никому не возбраняю поступать так, как того от него потребует положение. Где силком, а где и милком вы сможете распространить свою власть. Но одно потребую: как только кроны начнут желтеть, как волхвы объявят время отмечать день матери Макоши – возвращайтесь сюда. А там, – и да помогут нам боги! – и на Искоростень пойдем. Ибо пока мы не убьем Мала Древлянского, у древлян будет за кого сражаться. А я не получу успокоения и не буду считать мужа своего окончательно отмщенным.
При последних ее словах воеводы почтительно опустили головы, но и потом никто не возражал. Тем, кто жаждал войны, княгиня предложила только ее отсрочку, тем, кто хотел обойтись малой кровью, – она давала на это шанс. Даже почтенный боярин Асмунд похвалил ее решение, а к слову первого советника Игоря многие прислушивались.
Потом они долго изучали нарисованную на большом куске телячьей кожи карту, обсуждали, кто куда и с какими силами тронется, кто кого возьмет в проводники, рассматривали пути по рекам и ручьям, где можно было пройти, не заплутав в чаще. Было решено, что часть войска двинется на полуночь хоть до самой Припяти, их возглавит воевода черниговский Претич, а другую рать, которую поведет Свенельд, они направят на полудень вдоль границы, хоть до истока реки Тетерев, а там… будет время, пусть идут далее, а нет, – их тут ждут. Еще немалые силы – в основном из варягов и киевской дружины Асмунда, было решено оставить вместе с Ольгой и маленьким Святославом: как для охраны, так и для вырубки леса в широкую просеку к киевским заставам, чтобы было откуда ждать пополнения и подвозить провиант. На том, чтобы именно Асмунд остался, настоял Свенельд, но да ему и не перечил особо никто. Старый воевода – он хоть опытен, но уже и стар, ему сидеть да лад наводить легче, чем рыскать по чащам.
Только Малкиня знал, отчего Свенельд так старается оставить старого соратника Игоря на месте. На другой день, когда Свенельд выезжал, Малкиня поблагодарил его за эту предосторожность. Нечего христианину развеивать последнее лесное чародейство верой, а заодно изничтожать места, где могут бить источники живой и мертвой воды. Последнее для Свенельда много значило, потому он и верного Стоюна оставил при Ольге, строго-настрого повелев тому оберегать правительницу, а на деле просто удерживая принявшего христианство друга в стороне.
Малкиня сам вызвался быть проводником в отрядах Свенельда. А варяг по-своему даже позаботился о древлянине, велев выдать тому крепкий щит да приказав охранять, если стычка в лесах случится. И все же Малкиня угадал и еще кой-какие мысли варяга, ответил невозмутимо:
– Ты сам не понял еще, Свенельд, что поручил мне заботу о Малфриде. Но не волнуйся, по всем приметам ее срок родить раньше Макошиного дня навряд ли наступит. Ну а что она с ребеночком задумала сделать… Она с собой оберег Кощея таскает, вот и уразумей, за что ей темный колдун такой силы оберег дал.
Свенельда передернуло от отвращения. И что ему до того дитяти? Но все же отчего-то считал, что стоит за ней приглядывать. Странная она. Странная и страшная. Но он все же женой ее назвал. Вот и нужно было, чтобы кто-то присмотрел за ведьмой. Лучше Малкини на эту роль никто не подходил. Ну да до Макошиного дня так до Макошиного.
И он заставил себя думать о другом.
Свенельд стоял так высоко, что Малкиня при нем был не более чем просто проводник. Если не учесть того, что с ним было интересно. Вот и ехали сквозь чащи рядом, Малкиня вглядывался в лес, указывал путь, ему даже коня выдали, чтобы быстрее двигаться. А Малкиня умел находить такие пути-лазейки, где и конники проехать могли. Гуськом, правда, один за другим, но все же пробирались.
Малкиня вызвался быть провожатым у Свенельда потому, что понял: если кто и сможет сговориться с лесными древлянами, то только этот варяг. И действительно, в первых же селищах, куда неожиданно для местных нагрянуло это длинное, вьющееся змеей воинство из леса, Свенельд не стал никого рубить или мучить, наоборот, сказал, что везут с собой достаточно провианта, чтобы не обременять поселян прокормом войска более того, чем закон Рода гостеприимного повелевает. Так он и воззвал к совести самих древлян, какие по давней традиции обязаны были угостить пришельцев, и показал, что намерения у русичей самые мирные. Вечером, когда в это же селище явились старшины из окрестных поселений, Свенельд так и сказал на сходке, что не тронет никого, кто не проявит вражды. Правда, и не таил того, что после войны древлянам придется выплачивать положенное… или поболее положенного. Ведь опять же восстали, пусть теперь на себя пеняют.
Подобная откровенность посадника была очередной хитростью: мол, вон каков я, ничего от вас не утаиваю, но и зла не желаю. Малкиня же просто глох от радостных помыслов старост древлянских, надеявшихся выслужиться перед варягом, а там… Там еще неведомо, как Доля с Недолей схлестнутся и что судьба принесет. Пока же они угощали русичей лесным медом, подносили к столам плоды, какие удалось собрать с репищ, древлянки выносили витязям кадушки со свежеквашеной капустой, благо, что как раз было время капустницы, и все избы в селищах будто источали этот кисловато-пряный аромат квашенины. Ну и есть обычай: того, с кем трапезничал за одним столом, – трогать не полагается. Значит, перемирие пока у них, значит, ладить будут.
Но все же было еще нечто, что переодетый в дружинника ведун Малкиня уловил во всеобщем гомоне. Отозвав за овин Свенельда, сообщил негромко:
– Сюда эти мятежники из лесов порой за припасами нахаживают, местные их обязаны кормить, хоть это им и не очень любо. Так что будет лучше, если ты часть воев тут оставишь, пусть погост установят да с оружием не расстаются. А то эти лесные соколы могут и помститься селянам за то, что тебя мирно приняли.
Свенельд подумал, подумал и согласился. Правда, когда на еще одной сходке в другом селище Малкиня о таком же заикнулся, Свенельд поплевал на ладонь и показал ему кукиш.
– Если я так свои войска на каждой стоянке оставлять буду, вообще без дружины останусь.
В том, что именно Свенельд был прав, Малкиня понял, когда через день на растянувшееся по лесу воинство Свенельда было совершено нападение. Казалось, сам лес стрелял из чащи острыми жалами, словно град из смертоносных стрел обрушился на отряд в самой середине его длинной цепочки. Люди падали, когда острые стрелы вонзались в их не защищенные доспехами руки, шеи, лица, бились пораженные стрелами кони. Лес огласился криками, стонами, безумным лошадиным ржанием. И самое неприятное, что на узкой заболоченной тропе свои не могли помочь своим же. Произошла путаница, смятение, а врагам было только ловчее так губить русичей, оставаясь почти неуязвимыми в своих зарослях. Лишь кое-где мелькнули за кустами темные силуэты, но едва их заметили, едва конники, круша подлесок, двинулись в их сторону, лесные стрелки растворились, как морок. Лес затих, установилась тишина, прерываемая стонами раненых и хрипом умирающих.
Но самое страшное оказалось то, что древляне стреляли отравленными стрелами. И к ночи даже те, кого только слегка зацепило, кричали и корчились от страшных мук, их раны воспалились, и не было никакой возможности спасти их.
– Мне бы сейчас чародейскую воду! – почти стонал Свенельд. Он и не ожидал, что ему будет нанесен такой страшный урон, что он столько дружины потеряет. И посадник почти тряс Малкиню за грудки: – Где здесь живая и мертвая вода? Говори, ведун, иначе на кол посажу.
Но не посадил. По сути Малкиня сейчас был единственным, кто мог хоть как-то помочь. И хотя бывалые кмети знали по опыту всякие способы врачевания, они послушно внимали советам этого древлянского волхва, втирали выданные им мази, пытались повторять за ним заклинания… Бесполезно, раненых погибло столько, что когда их тела уложили на погребальный костер и подпалили, дым от костра стоял такой, что лесные враги могли даже по запаху понять, насколько удачна была их вылазка.
Малкиня сам не заметил, когда стал помогать русичам. Они были врагами, но он оказался в их лагере и, как ни хотел, не мог радоваться победе древлян, видя столько смертей. А вот иное он мог – это уловить из лесу чужую мысль. Ранее он не сказал об этом Свенельду, теперь же сам предложил помощь. Правда, пояснил, что помочь сможет только там, где проезжает сам, а вот за растянувшимся воинством следить и ему нет силы.
На следующий день Малкиня был как никогда напряжен, слушая лес. А все, что смог, – это уловить мысли затаившегося в чаще охранника небольшого лесного селения. Но и то хорошо: когда парнишку изловили, тот с перепугу сразу стал пояснять, что просто наблюдал за проходившим войском, однако сам же предложил, если его не тронут, провести чужаков через все ловушки и нацеленные на тропу самострелы, какими древляне обычно ограждали свои жилища. Вот и привел людей посадника к своим. Это оказалось просто захудалое поселение: пяток курных изб лепились над обрывистым берегом ручья, из жителей все больше старики и бабы. Тут и гадать не надо было, чтобы понять, что мужчины по большей части подались в леса, воевать с находниками с Руси.
Свенельд был так зол, что стал пытать старосту, чтобы тот выдал, где хоронятся лесные стрелки. Староста сперва храбрился, но да люди Свенельда умели пытать. Вот и повели чужаков в чащу, показали, где стоянка стрелков-древлян. Ну и уж тут русичи отвели душу – никого не выпустили, никого не брали в плен, всех положили. Правда, позволили местным похоронить своих. В этом было особое великодушие Свенельда, ибо, ощутив вкус победы, он не бывал жесток.
Именно поэтому Малк и решился ему поведать, что разглядел в мыслях старосты и чего тот не сказал под огнем и ножом. Дескать, тут недалеко есть большое село, которым правит баба. Вернее, она не правит, во главе села стоит старейшина, но он как раз старший брат этой разумницы Прости, к слову которой многие прислушиваются.
– И зовется то село Сладкий Источник, – подытожил Малкиня.
– Источник? – так и вскинулся Свенельд. Хлопнул ведуна по плечу, да так, что тот чуть с лавки не свалился. – Друже Малкиня, неужто мы нашли чародейскую воду? Неужто и нам Доля наконец улыбнулась!
Малкиня лишь посоветовал, чтобы проводника они взяли, пообещав жизнь, если к Сладкому Источнику проведет. Ибо село то хорошо охраняется. Одного не сказал, что упомянутая Простя – жена того Мокея вдовьего сына, который и стоит во главе лесных стрелков. Ну да вскоре их перепуганный проводник, желая выслужиться, сам о том поведал. Малкине только и осталось надеяться, что Свенельд считал ниже своего достоинства на бабах зло вымещать, что это по его понятиям было недостойно сильного воина. Но все же Малкиня от себя добавил то, что проводник не поведал: мол, баба эта хоть и женой Мокея слывет, да ведь оставил он ее, когда в Искоростень подался.
Свенельд покосился на ведуна зеленоватым холодным глазом из-под личины шлема: понятливый был, догадался, что про Простю эту его ведун уже проведал, но таился. Древлянин, что с него взять!
Селище Сладкий Источник и впрямь оказалось богатым: несколько крупных усадеб на лесной поляне над ручьем, да еще и отдельных избушек-землянок немало у леса настроено. У реки дети рыбу удят, на репишах видны силуэты женщин, козы пасутся на склоне, куры возятся, а от леса охотники тащат убитую лань на шесте. Но едва первые всадники стали появляться из зарослей, как в селище шум и крик поднялся, охотники бросили свою добычу и побежали к избам, а оттуда уже иные повыскакивали, кто с рогатиной, кто с ломом или дубиной. Но стали останавливаться, когда увидели, сколько все новых и новых конных воинов появляются из чащи.
«Ну хоть отсюда немногие в леса ушли, – отметил про себя Свенельд. – Видать, свое село им милее, чем общая судьба племени. Обычное дело, на этом все древляне живут. Так что и тут можем попробовать договориться».
Он выехал вперед, поднял две руки ладонями вперед – в извечном жесте, что с миром пришли и злых намерений не имеют.
– Да помогут вам Род и Макошь в ваших делах, добрые люди!
– И тебе здравия, хоробр, – вежливо отозвались из толпы.
Отвечали-то приветно, но взгляды суровые, мрачные. Баб и детишек как ветром сдуло. Правда, не всех, вон за этими рослыми силачами – все как на подбор, с каким-то удовольствием отметил Свенельд, – за их широкими спинами и плечами виднелся бабий повойник, богато расшитый цветным бисером.
Свенельд чуть тронул коленом коня, подъезжая, но мужики загородили путь.
– У тебя сила, чужак, но и мы не лыком шиты.
– Это я понял. Отчего же такие хоробры да не при оружии? Или Мокей вдовий сын вас в отряды свои не покликал? Небось опасался, что заставите его к жене брошенной возвратиться?
Они какое-то время молчали, потом кто-то выкрикнул:
– Что нам тот Мокей – перекати-поле. Нам о роде своем думать надобно, а он как был чужак, так чужаком и остался.
– Что, не оценил Мокей, что вы его в род приняли да девку свою ему дали?
Опять как будто обидой от селян повеяло – тут и мысли разуметь не надо, чтобы заметить.
– Ну а пустите на постой дружину мою?
– Тебя принять – самим с пустыми закромами остаться.
– Не боись, не обижу. У моих людей все свое. А захотите в мире с нами быть – сами за столы усадите. Угостившего своим хлебом угощаемый не обидит.
– Тебя обидеть – себе во вред.
Но все одно оставались стоять, загораживая путь.
«Ну не в пояс же им кланяться? А заартачатся – только моргну, враз мои укажут им место».
Но тут из-за рослых родовичей вышла вперед эта Простя. Коренастенькая, телом крепкая, ничего даже, а вот мордочка у нее… Вот уж действительно мордочка – глазки маленькие, нос как пятачком кверху торчит, щекастенькая, будто хрюшка.
«Немудрено, что супружник от нее в вольный свет подался», – отметил про себя Свенельд. Но на молодицу продолжал глядеть ласково, приветливо. От такого его взгляда бабы обычно так и таяли, цветами распускались. Эта же скоренько глянула – и к своим. Что-то сказала негромко, и они расступились.
– Что ж, будь гостем. Мы Рода чтим, нам его законы ведомы.
Ну, пустили к очагам, может, и столкуется с ними. Вот Свенельд и толковал: говорил, что не хочет им зла, однако и доверять не будет. Ведь известно, что мятежник Мокей с ними в родстве. Значит, и они ему помогают. И едва местные стали пояснять, что знать ничего не знают, ведать не ведают – да иного ответа Свенельд от них и не ожидал, – как он огорошил их вопросом: где их знаменитый сладкий источник, от которого селище имя получило?
Селяне заволновались, переглядываться стали. Но опять же, как тень, прошлась между ними Простя, и они ответили: мол, можем показать, что с того, источник их на много верст известен.
– Ну, ведите, – поднялся с лавки Свенельд. – Мед ваш хорош, но недаром же мы сквозь чащу так долго пробирались, чтобы на это диво ваше не поглядеть.
Говорил вроде спокойно, а в душе все дрожало от нетерпения. Когда повели, едва сдерживался, чтобы не погнать их во всю прыть. А как увидел… Вода и вода. Зачерпнул в пригоршню, глотнул – ну, сладковатая, ну, вкусная, но… самая обычная. Без чародейства.
Однако отправившийся со Свенельдом Малкиня вдруг заволновался. Оглядел проводников пристально и внезапно так и ломанул в чащу. Свенельд с дружинниками за ним. Местные пытались вроде удержать, но куда там – так и смели их. И увидели они…
Свенельд и вздохнуть не мог в первый миг. Вот она, радость его – жизнь, здоровье, молодость… богатство.
Ибо стекали с глинистого крутого бережка в воду разноцветными переливающимися струями не один, а сразу несколько источников, журчали чарующе. Голубые струйки, золотистые, даже розоватые вроде были. День выдался блеклый, в чаще и вообще сумрачный, а тут как радуга над водой стояла, искрилась разноцветной россыпью на листьях, как драгоценная роса.
Малкиня первым сошел в воду, смотрел, зашептал заветные слова, от которых вода силу не теряет, не прячется. Потом медленно набрал в пригоршни, глотнул. И словно пузырьки заиграли в горле, голова кругом пошла, а потом… Потом петь и плясать захотелось, плечи распрямились, сила взыграла. Малкиня расхохотался, радуясь сам не зная чему. Вернее зная – жизнь в себя влил, долгую, сильную, без хворей!
Рядом навис над водой Свенельд, лакал из струи, как рысь. Потребовал от сопровождавших его кметей предварительно захваченные кожаные фляги, стал наполнять их бережно. Мертвую голубую воду в одни фляги, золотисто-розоватую в иные. Ох, сколько же за такое богатство получить можно!.. Да с таким и жить не страшно!
Трое проводников из селища только молча смотрели. А что они еще могли? Со Свенельдом было пятеро охранников, да еще Малкиня, да еще и воинство, оставшееся в селении, не стоит забывать. Потому старший из провожатых даже сказал, мол, берите, нам не жалко, вода эта тут забила в аккурат тогда, когда среди нежити разгул начался. Из селения выходить страшно было, всякие нелюди ухали в чащи, а вода… Вот она как раз и полилась из земли. Сами мы пьем, в селении уже нет хворых и слабосильных, но и поделиться вроде как не грех, если вода течет и течет. Только предупредили, чтобы киевские витязи об источниках этих чародейских не сильно распространялись.
– Само собой, – бормотал Свенельд, с сожалением наполняя последнюю флягу и бережно ее закупоривая. – Оно и понятно, что о таком болтать лишнего не пристало. А вас за дар такой награжу. Поладим, в мире и дружбе с вашим селищем будем жить.
Когда он выбрался на бережок, настал черед испить дивной воды и его кметям. Они спрыгнули в ручей, осторожно косясь на синеватую воду, прошли туда, где била светлая живая вода, стали набирать ее в пригоршни, пить, смеяться. Последним к чуду этому приблизился рослый молодой варяг из новичков в дружине Свенельда. Воскликнул восхищенно:
– Господи Боже ты мой!
Наклонился, испил воды… и замер. Смотрел словно удивленно, потряс головой, далее шагнул. Снова зачерпнул и выругался – скорее недоуменно, чем зло. Наблюдавший с берега Свенельд и понять-то не успел, что случилось, как Малкиня вдруг зарычал, как зверь, и кинулся на варяга. Сбил рослого парня, повалил в воду, стал топить и при этом так ругался, как Свенельд и ожидать не мог от обычно спокойного ведуна. Оглушенный неожиданным нападением дружинник сперва опешил, а как захлебываться стал, резко рванулся, оглушил волхва ударом в голову, откинул, стал подниматься. Но оступился и опять рухнул в воде, упав как раз среди цветных струй… Которые не были больше цветными…
Это заметили и провожатые из селища, завопили, тоже вдруг кинулись на молодого варяга, стали рвать его, избивать. Даже бывший с ними молоденький парнишка повис на варяге, едва зубами не грыз, пока тот не отбросил его в ручей. А тут опять опомнившийся Малкиня наскочил, норовил заехать воину в ухо, сбил с него кожаный шлем с металлической обводкой. Свенельду пришлось вмешаться, встрять между ними, меч выхватить, угрожая и требуя спокойствия.
Лязг холодного оружия как будто привел всех в себя. Стояли, замерев, тяжело дыша среди журчащей воды, среди серости и зеленоватого лесного полумрака. Ибо радужное свечение над ручьем померкло.
– Ты… – задыхаясь, вымолвил Свенельд, поняв, что его дружинник погасил чародейскую воду. – Как ты?.. – и вдруг понял: – Так ты христианин?
Тот только кивнул, смотрел угрюмо. Его мокрые почти белые пряди прилипли ко лбу, затеняя сердитые голубые глаза. Сразу видна северная порода варягов, рослая и сильная. Свенельд всегда подбирал таких видных воинов в свою дружину. Сейчас вспомнил, что этот парень прибыл в Киев среди тех, кто привез из Новгорода слабого княжича Глеба, которого Ольга благоразумно отправила подалее в Вышгород. Ибо Глеб был приверженец христианства, за что его не любили в Киеве. Сопровождавшие же Глеба варяги, не пожелав тихой жизни среди теремов Вышгорода, явились наниматься в дружину Свенельда. Он каждого из них проверил, ему пришлась по душе их сноровка и воинская выучка, вот и принял. Даже не спросив про их веру. А ведь с Глебом же прибыли… Глебом, который особо привечал христиан.
Этого парня Свенельд отметил еще и тем, что больно хорош был – ясноглазый, улыбчивый, девки ему вослед оглядывались. И звали его… Свенельд, который обычно знал по имени большинство своих кметей, никак не мог вспомнить, как зовут этого парня.
– Как твое имя? – спросил, не сводя с него недоверчивого взгляда.
– Фроди звали в стране фиордов.
Помолчал, вытерев ладонью мокрое лицо, и, сообразив, чего ждет от него посадник, добавил:
– Потом стали называть Анфимием.
Анфимий – греческое имя. Христианское, мать твою!..
– И ты смолчал, что крестился? – давясь яростью, выдохнул Свенельд. Меч в его руке угрожающе поднялся. – Я даже Стоюна, друга своего верного, и то в стороне оставил, а ты с твоим мерзким Иисусом со мной увязался?
– Меня никто не спрашивал о моей вере, – следя за острием меча Свенельда, произнес Фроди-Анфимий. Он был начеку, успел отскочить, когда Свенельд сделал резкий выпад. И тотчас же выхватил свой тесак, поймал на него следующий удар, умело отвел в сторону, сам толкнул плечом при развороте Свенельда так, что тот рухнул в воду.
И это спасло посадника, ибо почти рядом просвистела стрела. Свенельд даже уловил, как колыхнулся воздух. Тут же находившийся рядом другой кметь мучительно вскрикнул, оседая в воду с торчавшим из глаза оперенным наконечником.
Стреляли из лесу, с противоположного берега, разили без разбору и русичей, и древлян. Один из проводников тоже с криком рухнул в воду, всплыл лицом вниз, его стало медленно разворачивать течением. Остальные кинулись к деревьям спасительного лесистого берега. Свенельд тоже карабкался на глинистый откос, оскальзывался, охнул, когда больно ударило под мышкой, почти развернуло, он стал падать, но тут его подхватил тот же варяг-христианин, затащил под деревья. А сам упал сверху, накрыв собой и тихо ругаясь сквозь зубы. Тоже стрела задела, торчала у ключицы. Он резко сломил ее древко, привстал, потащил Свенельда дальше. Рядом оказался Малкиня, помог увлечь посадника за стволы мшистых елей.
– У кого луки с собой – стреляйте! – приказывал, морщась от боли, Свенельд.
Но луков никто не взял. Вот и пришлось всем затаиться и ждать, что будет дальше. Только один из дружинников, обманутый наступившим было затишьем, высунулся из-за ствола, но новая стрела вмиг нашла его, меткая, смертоносная – разили уверенно, как умеют только охотники-древляне. В доспехи не целились, а вот в глазницу попали метко – как в зверя, чтобы шкурку не портить.
Опять пришлось затаиться и ждать. Долго ждать. Лес казался тихим, но когда через время древлянин-проводник попробовал выйти… Лежавший в зарослях у самой воды Свенельд сразу услышал, как листья над ним загрохотали от нескольких моментально спущенных стрел, а смельчак только и успел, что воззвать к Роду, после чего осел под елью, и в его уже мертвое тело вонзились еще две стрелы.
Они оказались в ловушке. Древляне, сколько бы их ни было, не появлялись, значит, понимали, что русичей лучше разить издали, тоже выжидали. Где-то недалеко треснула ветка, потом еще. Создавалось впечатление, что их обходят. Похоже, так и было, если учесть, что до этого таившийся в лесу очередной воин Свенельда упал ничком на траву с торчавшей сбоку стрелой. Свенельда это стало злить, он сделал жест тем, кто мог видеть, что надо бы постепенно отползать в чащу, но сам сдвинуться не смог, приник к земле, накрыв руками голову, когда рядом обрушился град смертоносных стрел. Одна даже ударила в бок, но крепкий пластинчатый доспех выдержал удар, только еще сильнее отдало болью, когда от неожиданности дернул раненой рукой.
«Да когда же их леший заберет, – злился Свенельд. – Трусы, боятся показаться, не смеют схлестнуться с витязями».
Лежать вот так, беззащитным и под прицелом, претило натуре посадника. Рядом тяжело дышал Фроди. Они лежали и смотрели друг на друга. Свенельд понимал, что парень его спас, вытащив раненого из ручья. Но благодарности почти не испытывал. Вот и пялились друг на друга, потом Фроди вдруг извился змеей, морщась от боли в ране, перекатился резко, вскочил и приник за соседней елью. И через какое-то время Свенельд услышал позади себя вскрик и всплеск в ручье. Повернув голову, он увидел, как с противоположного берега в воду упал покрытый шкурой древлянин с луком. Это Фроди сразил его, метнув нож.
«Надо же какой храбрец, а вот нищенствовавшему Богу христиан стал поклоняться. Чем ему Тор воинственный был плох!»
А потом он увидел, что Фроди кинулся через лес, мелькал между деревьями, следом летели стрелы, но не могли настичь убегавшего.
Свенельд готов был даже похвалить его. Значит, если не собьется с пути и выйдет к селищу, может прислать подмогу. Хорошо, а то, если древляне не подберутся и не перебьют их, они и сами могут истечь кровью. Свенельд ощущал боль там, где торчала стрела, рукой невозможно было пошевелить, и он чувствовал, как под кольчугой становится тепло и липко от крови.
Наконец, когда уже стало смеркаться, в кустах поднялся силуэт Малкини. Он оглядел противоположный берег и сказал, что там уже никого нет. Свенельд, кривясь от боли, нелепо оттопыривая руку, попробовал подняться, голова слегка кружилась, а там, где он лежал, осталось кровавое пятно.
«Если бы не пил воду перед этим, вообще бы сдох, – подумал он. Но сил было на удивление мало.
Но тут они услышали гомон в лесу, и появились свои. Оказалось, что в живых остался только посадник, Малкиня и парнишка-проводник. Этот первым кинулся к прибывшим, там были и люди Свенельда, и пара древлян из селища. Да и Простя эта зачем-то приперлась. Но пока местные смотрели только на струи воды, какая погасла. Лица у них были такие горестные… Ну в общем Свенельд их понимал.
И тут услышал, как парнишка-проводник обратился к Просте, сообщив, что на них напали люди Мокея, вроде как и его самого он разглядел в лесу. Простя только кивнула и опять смотрела на воду.
Именно у нее Свенельд спросил, где Фроди? Та ответила, что молодой варяг сейчас лежит раненый в одной из изб селения. Он прибежал, сообщил о случившемся и потерял сознание.
– Я пробовала его лечить нашей водой, – спокойно произнесла она, поворачиваясь к Свенельду, – но его она не лечит.
– Меня лечить будет, – отозвался Свенельд, не отвечая на немой вопрос в ее взгляде. И когда она через какое-то время спросила, что неужели из-за людской злобы и вражды даже чудесная вода теряет свою силу, посадник утвердительно закивал. Пусть эта Простя и разумница, но про то, что среди его людей есть христианин, древлянам знать не нужно. Об этом же он и Малкиню упредил, когда его несли назад в носилках, а ведун угрюмо шел рядом. Тот кивнул:
– Пусть твой витязь и христианин, но он спас нас. Я слышал мысли напавших. Не сообрази они, что тот позовет подмогу, нас бы не выпустили отсюда живыми.
Позже, когда у Свенельда уже вынули стрелу и он подлечился мертвой и живой водой, воспрянул духом, – как всегда после воды бывает, – к нему попросилась эта Простя. В большой избе они отсели от остальных за резную подпору в углу, и Простя спросила, что ожидает ее родовичей за нападение древлян. И пока Свенельд мрачно и значительно молчал, она сказала, что они не имеют ничего общего с нападавшими, что ее бывший муж Мокей, – она подчеркнула слово «бывший», – сам требовал с селища дань за защиту, как он это называл. Увел у них несколько коров, забрал пару мешков репы, соления в кадках. Людям из леса ведь надо питаться, но когда Мокей опять явился за данью, родовичи уже были готовы и выгнали его. Мокей тогда обещал поквитаться с ними.
– Что-то он к вам зачастил, – сделал вывод Свенельд. – Значит, схоронился где-то недалеко от вас.
Простя молчала, теребя край вышитого передника, и Свенельд стал озираться, выискивая взглядом Малкиню. Неизвестно, подсмотрел бы ее помыслы волхв или бы смолчал, но что от Прости Свенельд ничего не добьется, было ясно.
Тем не менее Свенельд заверил, что зла на людей из Сладкого Источника они не держат, вот оправятся немного и дальше поедут.
Но не поехали, решили прочесать округу. Раз за разом уходили в лес, но все было спокойно. И Малкиня куда-то уходил. Когда его хватились в первый раз, Свенельд заволновался, велел искать. Впрочем, к вечеру Малкиня вернулся как ни в чем не бывало. Заметив суровый взгляд посадника, даже пошутил:
– Неужто думал, брошу тебя?
Потом признался, что искал еще источники живой и мертвой воды. Но по его виду Свенельд понял, что поиски те были тщетными. Однако когда Свенельд сказал, что, похоже, они тут задержатся – согласно кивнул. Селение большое, неплохо бы и тут крепостцу возвести да оставить кого из своих.
Когда Свенельд сообщил об этом решении на сходке родовичей, те только переглядывались. Но та же Простя неожиданно поддержала Свенельда, заявив, что под защитой русичей им не будет опасен Мокей. Малкиня потом подтвердил Свенельду, что тут и впрямь опасались лесных стрелков. Вот Свенельд и отрядил кое-кого из дружины возводить укрепление, а сам дальше двинулся. Больше всего ему хотелось еще порыскать по лесу да поискать чародейскую воду. Ну, и с древлянами лад навести. Второе ему удалось получше первого. А там и Малкиня стал торопить его, напоминая, что срок их на исходе и пора возвращаться.
Возвращаясь, они опять прошли через селение Сладкий Источник. К удовольствию Свенельда, его дружинники вполне мирно работали тут, а еще оказалось, что выхаживавшая раненого Фроди Простя прониклась к варягу нежным чувством. Она-то не красавицей была, пригожий Фроди с его-то внешностью мог и какую иную кралю себе присмотреть, однако разве поймешь этих странных христиан? Вон голубыми глазищами так и следит за Простей, куда бы ни пошла. Свенельду сообщили, что эти двое все время рядышком держатся, Простя даже светиться от счастья начинает подле выхоженного ею варяга, да и Фроди как будто всем доволен. Свенельду он сказал:
– Я понял, что неразумно мне тут будет открыться, в кого верую. А так здешние древляне – люди как люди. Жить с ними можно.
– А жениться тебе не пришло ли время, соколик? – подмигнул Свенельд, кивнув в сторону кормившей во дворе кур Прости. И видя, как покраснел его дружинник, пообещал переговорить с молодкой.
Простя тоже вспыхнула, когда сам посадник пришел к ней сватом. Даже хорошенькой ему показалась. Надо же, значит, не зря в песнях поется, что Лада особо щедра на любовь, когда девица витязя от ран выхаживает. Но Простя не была обычной девкой, она была оставленной женой Мокея вдовьего сына, который возглавлял лесное воинство. И она крепко задумалась после разговора с посадником. То, что Фроди был ей мил, это одно. А то, что Мокей все еще ее мужем считался, – не давало ей возможности обручиться с кем-то иным. Да и Мокей не позволит ей подобного, это будет угрозой селищу.
Наверное, Свенельд и ожидал от нее чего-то подобного, поэтому не был особо удивлен, когда Простя опять пришла к нему на беседу.
– Мой муж Мокей не в ладу с селищем, я уже говорила. Но у него немалая сила, и если он узнает, что я себе иного мужа завела… да еще с Руси… Плохо будет Сладкому Источнику.
– Беда, – развел руками варяг. – Горько мне будет вас разлучать с полюбившим тебя Фроди, ну да что поделаешь. Я ведь лишней крови приютившим меня не желаю. А Мокей, как я понял, не простит, если его жену другому отдадут. Но ведь говоришь, он сам тебя бросил?
Бросить-то бросил, но…
Она замолчала.
Свенельд тоже молчал. Ждал, и Простя видела, что он ждет. И она решилась. Пообещала переговорить с родовичами, и как они решат… Ну раз Простю тут уважали и считались с ней, то у Свенельда была крепкая надежда, что она их уломает. Он же понемногу велел своим собираться, да и Фроди приказал быть готовым к отъезду. Когда тот узнал, что уедет – вмиг в лице поменялся, даже глаза как будто потемнели от боли.
«Ништо, – отходя от застывшего в горестном оцепенении парня, думал Свенельд. – Это тебе за погубленную чародейскую воду. Ну иди теперь, моли своего Распятого, чтобы у Прости ради тебя все вышло».
Малкиня со стороны наблюдал за происходящим. Он понимал хитрость Свенельда, но в чем-то даже одобрял его. И когда родовичи, просидев допоздна над коптящей лучиной и посовещавшись, взялись все же помочь Свенельду, он только усмехнулся хитрости посадника. Сам Малкиня в своих походах в лес уже выявил, где таятся стрелки, выдавать их не стал, однако он и иное проведал: именно этот Мокей травил некогда жившую тут Малфриду, именно он отдал ее на позор и поругание. А этого Малкиня простить ему не мог. Поэтому он и не предупредил лесных стрелков, что на них готовят облаву, однако и не примкнул к ее участникам. Остался в селище, сидел у реки, где уже был отведен от воды ров и высился первый поверх срубной башни, в какой должны были остаться люди Свенельда с христианином Фроди во главе. Ведь теперь Свенельд Фроди с собой не звал, даже был доволен, что все так сложилось и его человек с родовичами-древлянами через Простю сойдется. А вот Малкиню огорчало, что в древлянском лесу за старшего христианин остается, но все одно вмешиваться не хотел. В конце концов, понимал, что Свенельд обходится с древлянами лучше, чем можно было ожидать. И Малкиня, перестав размышлять о местных делах, думал о Малфриде, о том, как там она.
Поэтому он не особо принимал участие в последовавшей затем свадьбе Прости и Фроди. Подловленных в лесу стрелков кого перебили при нападении, кого взяли в полон для продажи на рынках рабов. На самого Мокея Малкине было любопытно поглядеть, а как увидел – сразу признал. Именно этот парень некогда привез Малфриду в Искоростень, именно он ее ненавидел страшно. Но и опасался. Это Малкиня понял, когда, уйдя от свадебного развеселого пира, прошел к пленным и, рассмотрев затравленно озиравшегося, заросшего бородой предводителя мятежников, сообщил, что того теперь отдадут на суд чародейке Малфриде. От пленника так и повеяло почти безумным ужасом, потом он пополз в ноги волхву, стал умолять убить его, казнить, уничтожить, только бы не ведьме проклятой в руки попасть. Малкиня ушел, ничего не сказав. В этом Мокее было много силы, много смятения, а еще больше злости. Страшный человек. Лучше бы Свенельд его и впрямь казнил. Малкиня подумывал сообщить о том Свенельду, да только посаднику так надоела донимавшая его мольбами о помиловании мать пленного, что сам приказал повесить Мокея на суку. Того уже даже притащили, старая Граня волком выла, понимая, что сына ее единственного сейчас жизни лишат. Но за бывшего мужа стала просить Простя: мол, не порти нам праздник смертоубийством, посадник, мол, Граню мы угомоним, успокоим, да она и сама уймется, если оставишь жизнь Мокею.
Вот такой свадебный пир получился в лесу. А как отгуляли, так и в путь отправились. Покидали покоренное селище, причем расстались почти друзьями, их провожали как дорогих гостей, вышли всем родом. Свенельд довольно улыбался. Ну что ж, если весть пойдет по лесам, что с Русью вполне мирно можно ужиться, авось и не станут древляне в спину бить. Да и воды чародейской хоть и немного, но Свенельд все же раздобыл. Надобно теперь беречь ее как зеницу ока.
Обратный путь прошел спокойно. Только одно огорчило посадника: на стоянке Мокей умудрился перетереть веревки и сгинул в чаще. Свенельд даже огрел плетью не уследившего за ним охранника. Сам ворчал, что надо было и впрямь повесить этого мятежника, а то натворит еще бед.
По возвращении Свенельд прежде всего поспешил отвести навьюченную флягами с чародейской водой лошадь подальше от вышедшего их встречать Асмунда. Просто зубы тому заговаривал, расспрашивал, что тут и как, пока его люди не убрали вьючную кобылку.
– Ну, как тут Ольга и Святослав? – приобнимая княжеского кормильца за плечо, тащил его в сторону Свенельд. – Как боярыня моя Малфутка? А главное, как у других с древлянами сладилось? У меня вон, как у Христа за пазухой – так ведь ваши говорят? Ну не хмурься. Я обкрутил-таки древлян, они ни в какую сечу больше не подадутся. Даже благодетелем меня почитать будут. Да и не грабили мы никого, зато их воинство лесное подкоротили. Вон невольников привели, сегодня же их в Киев отправлю на рынки рабов.
«Заодно пусть и воду отвезут, – подумал. – Только немного себе оставлю. А то война как-никак».
Асмунд докладывал ему новости, и улыбка медленно сползала с лица Свенельда. Оказывается, у Претича вышло все отнюдь не так, как у него. Претич был прежде всего воином, переговоры вести его не учили. И после того как он вошел в первое же селище, в каком позволил своим воям основательно пограбить, жители стали хорониться от него, многие и сами примкнули к лесным стрелкам. Но Претич все же умел воевать: его люди убивали по десятку мирных жителей за каждого убитого из лесу русича, старейшин велел люто пытать и казнить, пока запуганные им селяне сами не указали, где таятся лесные воины. И многих он поубивал. Да только и на самого Претича стали так нападать, заманивать в трясины его отряды и уничтожать их внезапными наскоками, что черниговец предпочел повернуть назад. Но и тут он повел себя не как проигравший: направил свои отряды ни много ни мало, а на усадьбу Малино, взяли ее с ходу, устроились там. Так что теперь Свенельду полагалось туда отправляться. Ибо теперь в любимом тереме князя Мала Древлянского за тынами и оградами обосновалась и Ольга с маленьким Святославом, и беременная боярыня Малфутка, там же и иные отряды станом стали, и все готовятся к самой великой сече – Искоростень брать.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 19 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 12
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps