Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 13

2018-01-02, 8:22 AM


Глава 13
Восседая на своей буланой кобыле, княгиня Ольга смотрела на Искоростень. Град лежал довольно далеко от опушки леса, где собралось ее войско. За пеленой мелкого нескончаемого дождя он казался призрачным и внушительным.
– И как же ты до такого допустил, Свенельд, посадник древлянский? – произнесла княгиня своим негромким мелодичным голосом, в котором, однако, сквозили такие жесткие интонации, что любого проймет.
Свенельд не ответил.
Он сидел на коне по левую руку от княгини. Ольга, как и Свенельд, была облачена в броню: ее тело облегала специально изготовленная, склепанная из мелких колец кольчуга с квадратами защитных пластин на груди. На голове – высокий железный шлем с наносником, с кольчужной сеткой-бармицей, защищавшей шею и плечи. Ольга в этом облачении выглядела как молодой витязь, она сама так пожелала, когда повела войска к Искоростеню. А подле нее на смирной невысокой лошадке сидел ее маленький сын Святослав – тоже в выполненной по его мерке кольчуге и островерхом шлеме. Святослав был несказанно горд, что едет во главе войска, на лошади он держался на удивление уверенно, без страха, и с любопытством рассматривал столицу древлян. А вот у княгини-матери лицо побелело при виде Искоростеня.

– Как же ты допустил подобное, Свенельд? – вновь повторила она, пораженная видом укрепленной крепости древлян. – Еще Олег Вещий запретил усиливать древлянские грады, а ты… Из года в год сюда наезжал, неужто не заметил, что они к войне готовятся? Или заветы Вещего для тебя ничто?
Она столь резко повернулась к посаднику, что лошадь под ней загарцевала, вскинула длинную голову, фыркнула, зазвенев наборными бляхами упряжи, словно тоже выражая недовольство. Ольга неотрывно смотрела на Свенельда, и он увидел, как потемнели от ярости ее обычно светлые глаза.
– Да чарами они это возвели, пресветлая, – отозвался невозмутимо, улыбнулся ей, оскалив в усмешке ровные белые зубы. – При мне такого еще не было.
Лгал. Но разве сейчас, когда они уже стоят под Искоростенем и за Свенельдом щетинится копьями его рать, разве кто-то посмеет его укорять? Не до того сейчас. Сам наломал дров, сам же и пришел исправлять нелады. Так что пусть помолчат с укорами… даже Ольга пусть молчит. И улыбка Свенельда стала еще наглее.
– Свенельд!..
Это его уже Асмунд окликнул. Старый воевода сидел подле Святослава, будто охранял маленького князя, но сейчас подался вперед, так и вперив взгляд в улыбавшегося своей княгине Свенельда. И несколько минут они обменивались взорами. «И этот туда же, с упреками», – подумал Свенельд, видя, как укоризненно покачал Асмунд головой в своем старом варяжском шлеме, с соединенными на макушке крутыми рогами. Гм, христианин хренов.
Свенельд вдруг захотел совсем по-мальчишески показать старому воеводе язык. В нем вообще бродило какое-то легкое глупое веселье. Со Свенельдом и ранее такое бывало перед грозной сечей. Все одно веселиться перед боем лучше, чем сокрушаться да поминать прародителей-чуров, чтобы те помогли или приняли за кромкой, если такова судьба. А раж да веселье… С ними и на смерть идти не страшно.
Он отвернулся, смотрел на Искоростень… Н-да, лучше все же веселиться, чем ругать самого себя. На это и княгиня его способна. Лада его несказанная. Но кто из них сейчас вспомнит, что промежду ними вьется эта запретная затаенная страсть? Уж, по крайней мере, не Ольга.
Свенельд сам понимал, что проморгал подготовку к войне, когда равнодушно наблюдал, как отстраивается Искоростень. Старый город древлян, какой еще Олег некогда брал, и так расположен на высокой гранитной круче, непросто подобраться. А то, что вокруг понастроили… Свенельд помнил, как еще в первый год его посадничества бояре древлянские просили позволения подправить ограды, ссылаясь, что теперь, когда у них мир, негоже столице племени лежать в руинах. Богатыми дарами выкупили у него это соизволение, сами же водили, показывали, как и что строят. Своего молодого посадника впускали в Искоростень беспрепятственно, даже гордились перед ним, какие у них заборолы да дружинные избы вдоль мощных частоколов, в которых тех же людей Свенельда располагали с удобствами.
Теперь Свенельд смотрел на так хорошо знакомый ему Искоростень глазами человека, которому придется эту твердыню брать. Да, старые постройки как и ранее вздымаются башнями-вышками на гранитной круче над рекой Ужей – с воды к ним не подобраться. С берега же Искоростень окружало широкое открытое пространство, подняться по нему – и не запыхаешься. Но именно в последние годы князь Мал возвел вокруг еще одну ограду, мощную, с городнями, увенчанными шатровыми кровлями, с переходами заборолов, с двойными стенами, между которыми была плотно утрамбованная глина, не позволявшая так просто прогореть городне, даже если и удастся поджечь. Мал не скрывал все это от посадника, но тот больше следил, чтобы войск у древлянского князя не было, а эти башни и городни… Ну, тешит свою душу последний отпрыск древлянской династии, ну, похваляется перед чужаками, – так тогда думалось. Даже когда Мал опоясал Искоростень рвом, наполнив его водами из Ужи, Свенельд тоже не обеспокоился, сам ходил с Малом смотреть, как вода наполняет ров, как закладываются мосты через него. Вот теперь и приходится признаться себе, что дураком был доверчивым, что обманул его своим показным хвастовством друг Мал. И Свенельд только утешался мыслью, что этих земляных валов ранее вкруг Искоростеня и впрямь еще не было, да и поле перед градом не было так усеяно острыми кольями да ямами, где и пешему-то не пройти, не то что коннику. И когда успели-то? Знатно, видать, готовились к встрече… если и впрямь не чародейство свое использовали. Но Свенельд сам одернул себя: какое там чародейство! Всей округой, небось, работали, не покладая рук, когда поняли, что не избежать им столкновения с Русью.
– Гляди, княгиня! – неожиданно выскочил вперед на своей лохматой степняцкой лошадке Претич, указывая на ворота града.
– Вижу, – процедила сквозь зубы Ольга. И резко: – Стань в строй!
Претич даже побледнел от ее резкости, посмотрел оторопело, но послушался. Вот так-то, не лезь, где не приказано, это тебе не древлян в селищах резать. И не в степи удалью перед печенегами похваляться.
Ворота Искоростеня и впрямь медленно и тяжело растворились, на мост над рвом выехали несколько всадников. Пятеро – определил Свенельд. И к Ольге:
– Двое – явно волхвы: одеяния белые длинные, верхом держатся неуверенно. Еще двое – воеводы, видать. Ну и Мал с ними.
– Женишок явился, – усмехнулась княгиня. – Что ж, побеседуем.
Она оглянулась на окружавших ее воевод.
– Грим и Кари, со мной поедете, – окликнула она варяжских ярлов, – и ты, Асмунд, будешь меня сопровождать. И ты…
Она озиралась, выискивая кого-то в толпе. Свенельд подался вперед, мол, вот он я, даже поводья уже поудобнее взял в руку, когда Ольга вдруг спросила:
– Эй, Свенельд, где твой ведун древлянский? Зря, что ли, его с собой тащили?
Свенельд сперва только отметил, что Ольга не зовет его с собой. Малкиню вон спрашивает, а не его, своего первого воеводу… А на переговоры должно тоже выехать пятеро, как и древлян – это справедливо.
– Княгиня, – не сдержал обиды в голосе Свенельд, но она так и опалила взглядом – строгим, непреклонным. Он отвел глаза, поправляя шлем на голове, словно тот ему жал. – Ну понятное дело – ты княгиня, я дурак… Но зато я Мала хорошо знаю, без меня тебе нельзя.
– Ты Мала и ранее знал, – отрезала она, – а он тебя вокруг пальца обвел с постройкой Искоростеня. Так что пусть ведун твой с нами отправится. Ты же следи за воинством.
Малкиню разыскали где-то в задних рядах войска, дали ему коня, по приказу Ольги ему кто-то из варягов передал свой округлый шлем с наглазьем, скрывающим лицо, чтобы свои не признали.
– Держись рядом, – строго приказала Ольга ведуну. – Не вздумай…
Хотела сказать «не вздумай переметнуться», но вспомнила, как этот молодой волхв не отходил от Малфриды, как волновался за нее, как будто беременная баба на сносях некое диво, нуждающееся в особой его опеке, и промолчала. Этот ведун свою ненаглядную не оставит даже ради князя Мала.
– Поехали! – вскинула княгиня руку в тяжелой перчатке. Мельком все же взглянула на понуро сидевшего Свенельда: перебьется. Ему и так за удачные сговоры с древлянами милостей от нее немало досталось. Вроде и справедливо хвалила, а ведь люди все одно поговаривают, что своего Свенельда она едва ли не от мошкары отмахивать собственноручно готова. Нет, надо и иным расположение выказать.
Они быстро преодолели открытое пространство, направляясь туда, где в проходе к мосту между наклоненными вперед заостренными кольями ждали их посланцы от древлян. Ольга ехала впереди, ее варяги по бокам, будто охраняя, Асмунд следом и чуть приотстав – ведун Малкиня.
Ольга прежде всего узнала Мала. Князь был в богатом корзно поверх пластинчатой длинной кольчуги – не иначе как киевской работы, отметила про себя и вздохнула: эх, Свенельд! Даже оружием торговал с извечными непокорными врагами.
Мал пристально и сурово глядел на нее из-под украшенного кабаньими клыками высокого шлема. Лицо столь строгое, что и не узнаешь в нем прежнего улыбчивого князя, какой разве что руки лизать долгожданной невесте не кидался. Сейчас же вон как насуплен. И взгляд такой… почти прожигающий. Но все же Ольга смотрела именно на него.
– Что скажешь, суженый навязанный? Разве нам теперь есть о чем говорить?
Его лицо оставалось так же замкнуто, почти исполнено величия, как отметила Ольга.
– Будет лучше, если вы уйдете, – произнес Мал глухо и решительно. – Иначе тут прольется немало крови. Куда больше, чем уже пролито. А жизнь возрождать куда труднее, чем от нее избавить.
– Раньше надо было об этом думать!
– Раньше нам нужна была свобода. Сейчас мы ее добились и так просто не отдадим.
– А мне нужна твоя голова, Мал, – ответила Ольга. – Так что говорить нам больше не о чем.
Она хотела развернуть коня, когда вдруг вмешался Асмунд:
– Если отдадите нам князя Мала и его приспешников – мы удовлетворимся.
Ольга так и зыркнула из-под чеканного обода шлема на своего советника. Ох уж эти христиане! Ну она ему еще припомнит эту дерзость!
Асмунд же говорил, обращаясь именно к сопровождавшим Мала воеводам: один седой с вислыми длинными усами, чем-то даже внешне похожий на самого Асмунда, второй – молодой и дерзкий, смотрит весело, вырядился в волчью накидку, клыкастую голову зверя надел на свою, но сам в добротном кольчатом доспехе, да и конем правит умело, сдерживает своего горячего гнедого, будто играючи. И если седоусый ничего не ответил, то этот сделал непривычный жест: заломил резко одну руку, а другую заложил на сгиб первой.
– Вам ясен наш ответ, киевляне? – подал голову до этого молчавший седовласый волхв со словно сажей прорисованными черными бровями. В его глубоко сидевших черных очах будто сверкнул алый уголек. – Вы к нам пришли с войной, но от нее же и погибнете. И никогда более древляне не будут под пятой у Киева. Таково было знамение!
И он величественно поднял руку.
Ольга теперь смотрела на него.
– Не вещай того, в чем не разбираешься, кудесник. Можешь ворожить сколько угодно, но я знаю то, что главнее твоей ворожбы. А именно – что с нами Перун! А его и твой Чернобог почитает, как более сильного. Так что…
– Зато Перун не служит бабам! – сказал, словно выплюнул, кудесник. – Ты воинство повела, и теперь ни до кого из вас Громовержцу и дела нет. Проиграна твоя сеча, княгиня, не подаст вам небесный покровитель удачи. Ты сама своим присутствием ее развеяла!
И он расхохотался так зло и нехорошо, что у Ольги мурашки поползли под кольчугой. А ведь он прав, с запоздалым испугом поняла она.
Кудесник уже понукал коня, разворачивая. Да, наездник из него был никудышный, а вот воля его была сильна. Мал не стал больше задерживаться, послушно затрусил следом. Тоже ехал как-то неуверенно, словно править лошадью у него не слишком хорошо получалось. Зато оба воеводы развернулись споро и круто, седоусый и не глянул более в их сторону, а молодой, наоборот, вздыбил коня, опять вызывающе улыбался, окидывая оценивающим взглядом Ольгу из-под волчьей личины. Даже имел наглость подмигнуть.
– Когда тебя приволокут к моим ногам – я крепко тебя покрою, – сказал. – Так и передай Свенельду, что с Мокеем любая баба тает. Он мою жену за дружинника своего отдал, я его ладу волочайкой в своем шатре сделаю… до того, как передам другим.
Грим и Кари плохо понимали речь древлян, поэтому только это и спасло дерзкого от брошенной в спину сулицы. Асмунд понял, но не счел нужным отвечать. Ольга могла тихо яриться про себя, но этому лохматому не станет показывать, как разгневана, – не дождется. И она молча поскакала со своими к ожидавшим их за пеленой дождя воинам. Однако, немного не доехав, сдержала бег буланой, загородив ее корпусом путь Малкине так, чтобы переговорить с ним без лишних ушей.
– Ты, ведун, душой со своим князем, поэтому можешь и не отвечать. Но все же… Ничего не хочешь мне сказать?
– Хочу, – сразу повернулся Малкиня, казался взволнованным. – Это не князь древлянский Мал с ними был. Там вообще что-то изменилось.
– Как так? – нервно дернула повод лошади Ольга.
– Это не князь Мал, – упрямо повторил ведун. – Это принявший его образ волхв Шелот.
– А где же тогда Мал?
Она выглядела озадаченной. Потом нахмурилась: уж не дурачит ли ее этот ведун древлянский?
Малкиня сам выглядел растерянным, пожал в недоумении плечами. Глаз его было не разглядеть под полумаской шлема, но в том, как он оглянулся на Искоростень, было что-то тревожное.
– Эти волхвы знают, что у них много сил. И как-то это связано с тем, что Мала уже нет среди них. Трудно вам придется, это уж точно. К тому же то, что сказал волхв Маланич насчет тебя и милости Перуна…
– Я и так поняла, – резко оборвала его Ольга.
Ах, как же ранее она не подумала, что нельзя бабе войска вести! Теперь бы изменить все, посоветоваться, заглавного выбрать… да времени нет. Вон уже в Искоростене трубят рога, вон оживились ее воины, когда ворота Искоростеня стали растворяться и, как бурлящим потоком, наполняться спешно выскакивавшими из града воинами-древлянами – в лохматых шкурах и звериных личинах, с длинными, обитыми мехом щитами, размахивающими копьями, дубинами, сулицами. И тут же из дальних зарослей за городом тоже повалила рать – много так, тьма… Бегут, орут, вскидывают оружие. Стали соединяться с отрядами из Искоростеня, сливаться в одну многотысячную рать. Вон сколько их пришло на защиту княжеского града.
Воины Ольги тоже оживились, она услышала за спиной характерный лязгающий звук множества вынимаемых клинков.
– Ждать! – приказал со своего места Свенельд. – Пусть поближе подберутся.
От шума и напряжения кобылица под Ольгой встала на дыбы. Княгиня сдержала ее; озираясь, она отовсюду видела устремленные на нее взгляды русичей. Все ждали сигнала. Ее сигнала, как и было уговорено. Но она сейчас понимала лишь одно: ей не следовало этого делать, пусть кто-то иной, пусть только не она, не баба!
Она почти с надеждой посмотрела на Свенельда. Ну же, где твоя ретивость, посадник, где твое желание всегда быть первым? Чего ожидаешь сейчас? И остальные – Асмунд, Кари, Претич, глава новгородского ополчения Волчара, вон и Грим занял место перед своими варягами и тоже смотрит на нее. И что же ей теперь делать? Почему в своей гордыне она так и не поставила над войском кого иного? Сейчас же Ольга просто испугалась. Может, этот Маланич и зря пугал ее, но княгиня знала законы, как и знала, что Перун не бабий бог, пусть даже одна такая баба и в кольчуге.
Войско древлян, будто озадаченное медлительностью русичей, тоже остановило свой напор. Столпились, выстроившись рядами – впереди воины в доспехах и с оружием, за ними метатели копий, пращники. И они не спешат выбраться за ряды ям и заостренных копий, понимая, что дальше будут уязвимы для конников. Тут же конники не пройдут, тут силы пеших древлян с русичами почти уравниваются. У древлян тоже опытные воеводы, они понимают, что бой надо навязать там, где им выгоднее, недалеко от заборолов града, где и свои смогут обстреливать врагов со стен. Не из луков – в такой мороси луки почти непригодны из-за отсыревшей тетивы, а вот пращники и метатели копий вполне могут помочь. Ну и чего теперь медлят русичи? И, ободренные этой заминкой, древляне стали хохотать и выкрикивать врагам оскорбления, обвинять в трусости, дразнить, корчить рожи, делать неприличные уничижительные жесты, улюлюкать.
Ольга медлила. Даже различила, как Асмунд сказал, что лучше бы древляне не приманивали врага в открытом поле. Глупо, имея такое укрепление, выходить на сечу с хорошо обученным русским воинством. А кто-то, кажется ярл Кари, заметил, что древлян явилось столько, что Искоростень не смог бы стольких вместить. Их так много… куда больше, чем ожидали русичи, больше, чем выведали их лазутчики. И теперь… Ольга опять услышала, как кто-то крикнул, чтобы подавала сигнал.
Пока она кружила на месте, решая, кому бы из воевод повелеть начинать, случилось неожиданное. Ибо вперед вдруг вынесся на своей маленькой лошадке Святослав.
Ольга только ахнула. Но лошадь Святослава не понесла, как показалось в первый миг княгине, а просто испугалась шума и, выскочив из строя, стала замедлять бег. Теперь Святослав оказался посредине между двумя ратями, все смотрели на него – воины с обеих сторон, княгиня, волхвы с заборолов Искоростеня… боги с небес. И все увидели, как маленький князь Руси поднял свое копье, которым так гордился, и, довольно неуклюже размахнувшись, бросил его вперед. Но Святослав был еще слабым ребенком, его копье, сверкнув длинным серым наконечником в мороси дождя, упало не дальше, чем стояла его лошадь, попросту скользнуло между ее ушей и рухнуло на землю перед копытами.
Древлян это даже взвеселило, они заревели, заржали, стали потешаться. Но уже подле Святослава оказался выбежавший из строя его кормилец Асмунд, успел схватить лошадку под уздцы и сказал громко:
– Князь уже начал!
А Свенельд оглянулся на своих людей и, выхватив меч, воскликнул:
– Последуем, дружина, за князем!
Ольга схватила Святослава, увлекла упирающегося возмущенного сына за деревья, прижала там, удерживая подле себя. Ибо казалось, и подлесок вокруг вмиг был вытоптан, так рванулись навстречу врагам ожидавшие приказа воины. Бежали, орали, подбадривая себя криком. Когда так орешь в наскоке – и страх как будто отступает, а есть только раж и желание напасть, нестись вперед, есть сила сразиться с кем угодно.
Древляне как будто ждали, стали выстраиваться в ряды, заслоняться щитами. Хорошая оборона, небось, у тех же русичей обучились. Такой ряд не так-то и просто прорвать. И тут, – как и было уговорено ранее, – по звуку рога, люди Асмунда и Свенельда кинулись не к центру цепочки наступавших врагов, а двумя потоками устремились к флангам. Древлян это сперва озадачило, они даже несколько помедлили, потом разбили строй и побежали туда, кому где было удобнее схлестнуться. И так уж вышло, что большая часть ринулась именно туда, где был Свенельд в его яркой накидке и блестящем шлеме. И только середина древлянского строя, как будто так и не решив, куда примкнуть, продолжала бежать к лесу. Но тут из зарослей на них выскочили конники Претича, разили сверху, рубили. Быстро управились. Дальше уже с лошадьми не прорвешься. Воины спешивались, перешагивая через тела поверженных, спешили помогать своим в общей схватке.
Русичи сперва сражались варяжским строем щитов, как и были обучены. Теснили древлян щит в щит, кололи в просветы, даже заставили отступить и прижали к тем же наклоненным кольям, опрокидывали в их собственные ямы. Потом и свои стали проваливаться, разрывая общий строй.
Когда перед Свенельдом рухнул в прикрытую яму-ловушку дружинник, посадник привычно шагнул вперед, закрывая собой прореху в ряду, отвел щитом молодецкий удар древлянской секиры, четко и сильно ударил острым клинком, чувствуя, как осмоленная меховая куртка врага подается под острием. Так-то, меч у Свенельда мог и рубить и колоть, отличный меч франкской ковки. Теперь только успеть его вырвать из тела врага, поднять, когда сверху уже опускается дубина очередного древлянина. Не успел, зато изловчился уклониться. Этого времени хватило, чтобы все же освободить оружие, снова ударить – теперь уже сверху, сильно и жестко – лезвие попало на шею, там, где она переходит в плечо. На древлянине была меховая накидка да еще и обшитая бляхами куртка, но у ворота она оканчивалась, и меч Свенельда застрял в кости. Совсем близко посадник увидел искаженное яростью незнакомое лицо, на котором все явственнее выступало удивление, как будто враг еще не верил, что убит. Но думать о нем было некогда, нападали новые враги, совсем рядом пролетел брошенный кем-то из дальних рядов камень, Свенельд услышал сзади стон. Он успел подумать, что такая схватка долго не продлится… но пока она продолжалась и надо было сражаться.
Жестокая сеча происходила по всему открытому пространству перед градом древлян. Уже не получалось биться строем, все смешалось, превратившись в множество поединков без всяких правил, когда можно было ожидать удар сбоку, сзади, можно было погибнуть от метательного снаряда или вынырнувшего невесть откуда острия копья. Все кипело от людского движения, мелькали тела, искаженные лица, щиты, руки с зажатым оружием, блики шлемов, лохматые шкуры, просмоленные и настолько жесткие, что не сразу поддавались и мечу. Казалось, сама земля вокруг проросла смертью, острым и громоздким оружием, когда направленный клинок выбивается дубиной, когда шипастая булава крошит голову вместе со шлемом, а меч словно змея кидается снизу вверх, вонзается в живот, вспарывает, проникает, оглушая болью… убивая… Кто-то еще выкрикивал команды, приказывая стать спина к спине, кто-то стонал, напоровшись на острый кол, кто-то пытался выбраться по сырым скользким склонам из ямы-ловушки, но его тут же скидывали назад. В ушах стоял оглушающий звон клинков, смешанный с криками человеческой боли и ярости.
Свенельд уже не мог в этой сутолоке командовать своими людьми, но понимал, что нельзя ни отступать, ни обнаруживать страха. Если тебя что-то напугало, считай, что почти проиграл. Нельзя было даже передохнуть, это было бы смертью. И он носился между группами сражавшихся, подбадривал тех, кто готов был отступить под натиском древлян, сам вступал в сечу. У него было врожденное чутье – и верный глаз, которым он мог определить, когда и где возникнет слабое место, всякий раз упреждая события. Меч его был весь в крови, он сам был измазан кровью, и все же древляне узнавали бывшего посадника, которого оберегали его дружинники, кидались на него, воя от люти, и теснили охрану.
Один раз он оказался полностью окружен, успел загородиться разбитым щитом от наседавшего сбоку древлянина, но тут же увидел лезущего на него другого, огромного, теснившего и своих, и чужих лосиными рогами, размахивавшего дубиной. И при этом ревущего, как безумный. Он так и кинулся на посадника, вращая своим страшным оружием. Свенельд отскочил, почувствовав, как воздух у груди загудел от пронесшейся мимо гигантской булавы, «сохатого» тоже немного занесли в сторону его тяжелые рога, и этого мига было достаточно, чтобы Свенельд вонзил свой меч в открывшийся бок врага. Тот не сразу упал, рванулся, в повороте сильного тела выдернув из руки посадника скользкую от крови рукоять, умудрился вцепиться пятерней в лицо Свенельда. Свенельд отшатнулся и стал падать. Успел подумать, что упасть в такой гуще – верная смерть, затопчут. «Сохатый», с торчащим из тела мечом посадника, даже наступил на него. И остался стоять… но уже без своей рогатой головы. Свенельд снизу увидел, как его ярл Торбьерн секирой снес голову «сохатому», как она откинулась, а вверх взметнулся фонтан крови. Рогатая же голова валилась прямо на Свенельда. Он успел откатиться, почувствовал сверху движение от удара, который только чиркнул по одному из рогов. И тут же кто-то рывком потащил его вверх, помогая подняться. Тот же рыжий Торбьерн.
– Ты цел? – спросил, вырывая из тела поверженного «сохатого» меч посадника, протянул. – Ты цел? – повторил.
– Как у Тора за голенищем. Что мне сделается?
Торбьерн только хмыкнул в рыжую бороду.
У Свенельда вышла минута передышки. Он огляделся: впереди сквозь сырую морось по-прежнему грозно высился силуэт Искоростеня, справа и слева продолжалась резня, Свенельд даже заметил Претича, который отступал перед напирающими на него древлянами. Как и заметил, что поспешивший черниговцу на выручку гридень Стоюн резко остановился, пронзенный брошенным кем-то из толпы дротиком, стал заваливаться, медленно надеваясь на пронзивший дротик.
– Господи!..
Свенельду показалось невероятным, чтобы его друг и умирая вспомнил своего Бога. И опалило горечью – Стоюн! Сколько сеч вместе… Плечом к плечу…
Нельзя было об этом думать, нельзя терять рассудок. Он командир, воевода, он должен знать, как проходит бой. Надо было разобраться в той сумятице, которую создало значительное численное превосходство древлян, лишившее русичей возможности сражаться единым отрядом под четким руководством.
Груда мертвых тел громоздилась вокруг Свенельда. И улучив миг, собрав силы, он вскочил на эту гору. Теперь он был заметен и уязвим, зато стоял на самой высокой точке над полем боя и мог оглядеться.
Как ни странно, его появление повлияло на всех. Его разрозненные воины тут же стали стягиваться. Асмунд, успевший потеснить назад к Искоростеню своих противников, завидев, как к посаднику сразу кинулись древляне, тут же поспешил на помощь. Ну а Свенельд понял… что они побеждают!.. Ибо сколько бы ни было еще вокруг схваток, с каким бы ревом ни кинулись к нему враги, он заметил и иное – часть древлянского войска отходила к Искоростеню, часть пятилась к дальней чаще, теснимая русичами.
– Давай! – крикнул он в прыжке. Просто с наслаждением сжал меч. – С нами Перун! Еще немного!
И опять была жестокая схватка, когда он кому-то приказывал, от кого-то отступал, опять был бой, лязг металла, крики ярости и страха, и самого сладостного чувства, когда твое оружие врубается в плоть врага, разбрызгивает теплую вражескую кровь.
Волхв Малкиня не участвовал в сече. Он находился среди варягов, оставшихся охранять Ольгу, и вместе с ними от опушки леса следил за боем, с ужасом видя, как льется кровь и как только что живые и сильные люди вдруг становятся исковерканным порубленным мясом на земле. За самим Малкиней сейчас никто не следил, все были заворожены схваткой, варяги едва не выли оттого, что им вменялось охранять княжича и Ольгу, в то время как там творилось такое. Им было не до древлянского ведуна, и ему бы воспользоваться этим, ускользнуть, бежать, а потом примкнуть к своим… Но он даже не знал, кто для него сейчас свои. Уж никак не Мокей вдовий сын, которого он пару раз высмотрел в сумятице перед градом. И никак не волхвы, которые сейчас всем заправляют тут. То, что один из них превратился в Мала Древлянского, показывало, что кудесники что-то задумали. И еще он ощущал, что этот бой – далеко не конец.
Именно это ощущение некоей иной надвигающейся беды заставило его оставаться на месте. Вскоре он заметил, что сражение стало стихать. Люди на поле перед градом начали расходиться, искали своих, собирались в группы, кого-то тащили под руки.
Княгиня Ольга, отойдя со своего наблюдательного поста у кромки леса, увидела пленного волхва и вскинула удивленно брови:
– Ты еще здесь?
Что он мог ответить? Сказать, что уже связан с ними и его свои сочтут предателем – одетого в чужой доспех, с варяжским шлемом, по которому его могли узнать как одного из спутников княгини во время переговоров. От шлема, правда, можно избавиться, а вот как он объяснит древлянам, что русичи не уйдут, что его нынешняя близость к ним может хоть как-то улучшить участь племени, когда придется выговаривать условия перемирия. Ибо русы победят… Но сперва… И он сказал уже вослед отходившей княгине:
– Это не конец. Еще грядет…
Что грядет, он не знал. И хорошо, что Ольга прошла не обернувшись, ибо он ничего не мог ей пояснить. Он просто ощущал некое подспудное волнение, как бывало, когда угадывал чужие мысли. Но сейчас он чувствовал не мысли, он чуял летящую откуда-то ворожбу. Мощную, слаженную, грозную. От этого волосы шевелились на голове, спирало в груди. В этой ворожбе не было слов. Так умели колдовать только древляне.
Малкиня тряхнул головой, при этом оступился, поскользнувшись на мокрой траве. Дождь, все время сеет дождь, мелкий, изводящий, от которого отсыревают тетивы и нет возможности растянуть во всю силу лук. Был ли это просто дождь или его наслали? Нет, древляне отменные стрелки, им этот дождь невыгоден. Разве только… И Малкиня сумеречно поглядел на низкую тучу, висевшую над головой, скрывающую небо. В такую погоду, когда небо закрыто, особенно могучи темные подземные силы. Но пока день не окончен, они не могут проявить себя. И тогда… Но полноте – что тогда? Уж не струсил ли ведун Малкиня до срока?
Он заставил себя отвлечься от гнетущей тревоги. Да и что может быть хуже той резни, какую он наблюдал сегодня воочию? И Малкиня стал размышлять о князе Мале… который уже не был Малом. И вдруг понял еще одну причину, отчего не уходит к своим. Ибо если ему и было к кому еще идти у древлян, так это к князю Малу, который некогда возвысил его, приблизил к себе, сделал советником, и к которому Малкиня по-своему даже привязался, жалел и готов был ему служить. Но Мала не было среди древлян. Были лишь волхвы, поклонявшиеся Чернобогу. Был Маланич и был Шелот, который принял образ Мала. И это означало лишь одно: Мала больше нет на свете. Его убили волхвы, чтобы вершить свою волю. А значит, у древлянского племени не было главы. Малкиня же не желал служить волхвам и тем темным силам, каким они поклоняются.
Он думал об этом весь остаток дня, пока помогал перетаскивать тела павших, облегчал страдания раненых. Ему пришлось врачевать как русичей, так и стонущих в полубеспамятстве древлян – ему не мешали, и он делал все, что мог, как для своих, так и для чужих.
Порой он слышал, о чем разговаривают русские воеводы. Тот же Асмунд отдавал приказ собрать, уложить своих павших в одном месте, покрыть валежником, осмолить и поджечь. Не следовало оставлять тела не погребенными, таков обычай. Кто-то из варягов переживал, что они не могут найти тело убитого ярла Грима. Варяги переговаривались, что тело их предводителя, должно быть, лежало недалеко от Искоростеня, в той свалке тел, к которой их не подпускали древляне, обрушивая град камней, едва русичи пытались подойти туда. Оставалось надеяться, что они отыщут тело ярла, когда стемнеет. И даже ворчали, что древляне столь дики, что и собственных павших оставили лежать, и русичам не позволяют похоронить своих. Совсем забыли обычаи, гнева богов на них нет!
Когда они, усталые и мрачные, собрались вокруг погребального костра, уже смеркалось. От горевших тел в воздухе разнесся ощутимый запах паленой плоти. Из-за дождя большой костер сильно дымил и тлел, вонь от этого становилась вовсе непереносимой. Малкиня не выдержал, пошел дальше в лес. Где неожиданно набрел на Свенельда.
Посадник врачевал сам себя, для чего и удалился в ложбинку в стороне. Малкиня и обнаружил его лишь случайно, уловив из кустов полные муки и надежды на чародейскую воду помыслы Свенельда. Когда вышел на него, Свенельд только взглянул на волхва и продолжал молча бороться со шнуровкой поножи, в которой просто хлюпало от натекшей крови.
– Помочь? – предложил Малкиня.
Свенельд только мотнул слипшимся от пота мокрым чубом. Лицо его было осунувшимся, темным от усталости, да еще и пересеченным темными кровавыми полосами, словно с медведем боролся.
– Сам справлюсь.
Малкиня читал его мысли, ничем не прикрытые, сосредоточенные. Ему они были понятны – точно по бересте их кто-то углем наводил. А думал Свенельд о том, что завтра он должен быть в силе, бой выигран, но это не конец, и завтра он опять должен стоять во главе дружины. А он так устал… Он столько крови потерял, голова кругом идет. Если сейчас не вернет себе силу, то рухнет в беспамятстве.
Малкиня все же помог варягу справиться с заскорузлыми от крови ремешками поножей. Видел рану – от колена и выше, до кости. И как этот упрямец мог сражаться, так истекая кровью? А другие? Малк насмотрелся сегодня на подобные раны, но ничего, люди вон говорят, что передохнут немного – и опять. Наверное, так же думают и древляне. И Малк впервые пожалел, что он не воин, что не умеет так же жадно поглощать жизнь… как и лишать этой жизни.
Он видел, как хмурился Свенельд, когда голубоватая вода полилась на тело – словно изморосью его покрыло, омыл лицо синевато светящейся жидкостью. Голова его стала бессильно клониться. Малкиня вдруг подумал: вот отберу у него, ослабевшего, сейчас бутыль с живой водой – и нет Свенельда. И Малфрида уже не жена ему, а вдовицей станет… свободной. Но сам же и застыдился подобных мыслей. Отвернулся, когда Свенельд ослабевшими, стареющими на глазах руками откупоривал золотисто мерцающую жизненную влагу.
Когда повернулся – Свенельд уже стоял, сладко потягиваясь. Никаких ран, даже этих темных царапин на лице не осталось, смотрит весело, засмеялся так, словно все его веселило. А ведь только едва не стонал от усталости и боли. И вот же… Впору напугаться, если бы Малкиня и раньше не видел уже подобного. Чародейская вода всегда силу удваивает, всегда дает новый раж к жизни.
Свенельд окликнул его:
– Эй, ведун! Как там, ярла Грима не нашли еще его люди?
– Вроде как нет.
– Плохо.
Свенельд с сожалением посмотрел на оставшееся в бутылях чародейское снадобье. И вдруг решительно пошел туда, откуда несло вонью погребального костра. Малкиня двинулся следом.
Оказалось, что по приказу Свенельда его друга Стоюна не положили на погребальный костер вместе с другими. Сейчас тело убитого дружинника покоилось в стороне, в зарослях. Видя, как решительно направился к нему Свенельд с живой и мертвой водой, Малкиня догадался о его планах. Даже попробовал удержать.
– Ничего не выйдет, Свенельд. Твой воин был крещенным, его наше чародейство не спасет. Он другую веру принял.
Свенельд какое-то время молчал, на щеках его выступили желваки. Потом резко мотнул головой.
– Я попробую, он друг мне был.
Малкиня не стал вмешиваться, отошел. Посаднику ничего не объяснишь, а вот истраченную зазря чародейскую воду жалко. Ну да разве его дело переживать о врагах? И все же… люди ведь. Еще он подумал, что теперь Свенельд поймет, что зря раньше пожадничал, отправив дивную чародейскую воду под охраной в Киев. Скольким бы она могла сейчас помочь… А так… И Малкиня ощутил почти злорадство, когда услышал, как ругается над мертвым телом друга посадник: вот так-то, последнее потратил впустую, не встанет по твоему желанию Стоюн. Эти христиане сами себя губят, заботясь о некоей потусторонней жизни во вред нынешней. Все там будем. Кто в Ирии, кто у Чернобога, кто в христианском раю… если он существует, а не придумали его поклонники Распятого Бога.
Свенельда неудача со Стоюном огорчила не на шутку. Сидел над поверженным мертвым другом, закрыв кулаками лицо, стонал, покачиваясь из стороны в сторону. Когда из зарослей показалась княгиня и неспешно приблизилась к нему, он ее даже не заметил. На него падали отблески отдаленного костра, он сидел ссутулившись, Ольга стояла над ним, потом осторожно присела рядом, руку протянула. На миг ее рука застыла, потом все же медленно стала гладить посадника по склоненной голове. Ее голос звучал едва слышно:
– Свен мой.
Он узнал, не глядя повернулся и приник к ее плечу. Ольга продолжала ласково гладить его по длинным волосам, обняв и чуть покачивая, будто баюкала. Малкиня стоял недалеко, словно оберегая их покой, чувствовал их мысли – нежные, такие нежные, что хоть носом шмыгай от умиления. И без всякой искры страсти, покойные такие, теплые, будто согревавшие их души. Ольга что-то произнесла негромко, Малкиня не разобрал – ему мысли порой легче было угадывать, чем голоса. Но сейчас даже читать мысли показалось ему недозволительным. Вот и отвлекся, смотрел на темневшее в вышине небо, на стелившийся по земле дым от костра, чуть розоватый в отсветах догоравшего огня. Мимо прошел воевода-кормилец Асмунд, рука его висела на перевязи. Малкиня сам сегодня накладывал на его рану целебные мази и повязку.
Он снова ощутил разливавшееся вокруг чародейство. Со всеми этими делами отвлекся было, а тут прямо нахлынуло, как порыв ветра. Действительно похоже на порыв, ибо оно то усиливалось, то гасло. Где-то слаженно и непрестанно ворожат волхвы, ну да чтобы древлянские волхвы да не ворожили – скорее окрестные леса вырубят, чем такое случится. Но именно сейчас Малкиня вдруг понял, что ворожба была необычно сильная, он словно ощутил ее выброс – торжествующий, злобный, поднимающий нечто… Малкиня уже ощущал это «нечто». Вернее, он уловил мысли… обрывки мыслей, но в них не было ничего человеческого. Было ощущение, что кто-то смотрит на него из темноты… на них всех. И мысль билась какая-то множественная, жадная, жестокая… Жрать, жрать, жрать! – словно выла сама темнота. И это надвигалось со стороны поля боя под Искоростенем, оттуда, где остались лежать не убранные на ночь мертвецы. Малкиня ощутил, как страх наполняет все его существо, леденящим потоком хлынул по жилам, даже волосы явственно зашевелились под варяжским шлемом, какой все еще оставался на нем. За всем происшедшим он как-то перестал его замечать.
Он не успел никого предупредить. Еще до того, как он сообразил, что наворожили древлянские волхвы, на стоявших на краю леса дозорных напали. Они не сразу и поняли, кто это, когда из темноты на них навалились какие-то тени, темные непонятные силуэты, двигавшиеся неслышно и как-то упрямо, настойчиво. Воинов просто спасла привычка отбиваться не думая. Вроде как и отбились, но вроде как и нет, ибо павшие опять поднимались. Зато там, где от догоравшего поминального костра падал свет, люди даже не стали отбиваться, кинулись прочь с криками:
– Мертвые! Мертвяки идут на нас!
Если кто-то и отдыхал после боя, то от этого крика вскакивали, кто растерянно, кто замерев от непонятного ужаса. Ибо то, что выступало из темноты, скорее вызывало страх и недоумение, чем настраивало на схватку. Но все поняли: на них движется что-то жуткое. Рядом кто-то был. Кто-то посторонний и чужой, такой чужой, что от одного его присутствия захватывало дух. Волны холодного воздуха колебались от неслышных движений. Русичи еще никого не видели, но от этого становилось только страшнее. А тут еще и свои стали убегать, выскакивали из кустов, неслись невесть куда, орали от ужаса, вселяя панику.
Ярл Торбьерн, уже привыкший к причудам древлянского края, первым понял, что случилось. Выхватив из костра горящую головню, шагнул вперед, посветил.
– Таааак… Гости из Хель пожаловали. А ну, витязи и воины Перуна, ко мне! Нам ли опасаться тех, кого мы уже уложили?
Но рядом никого не было. Где-то позади трубили в рог, кто-то выкрикивал приказы, а сам рыжий варяг стоял один против выступающих от мрака странно двигавшихся мертвецов – скособоченных, с закинутыми бледными лицами, жадно протянутыми руками. У некоторых и рук-то не было, одни обрубки, кто-то был пронзен копьем и так и шел, у кого-то все тело потемнело от засохшей крови, у кого-то голова еле держалась. Но они упорно двигались. Тихо шли, казалось, даже шагов их не слышно среди звучавших отовсюду криков, от треска валежника под ногами убегавших. Ибо витязи, днем смело кидавшиеся в сечу, теперь бежали, сами не ведая куда, когда сама смерть пришла к ним из темноты, когда чары подняли тех, кого не уложили на костер, и теперь они встали и шли на живых. А вместе с убитыми древлянами шли свои же, русские кмети, даже ярл Грим появился, посеченный, бледный, с застывшим оскаленным лицом.
Когда рыжий Торбьерн увидел его, он грязно выругался. Опять стал звать своих:
– А ну ко мне!
Но сам отступал, так как неуклюжие живые мертвецы стали обходить его, смотрели на него своими бессмысленными глазами, тянули руки.
Торбьерн ударил мечом кого-то, лягнул подошедшего сбоку, увернулся от протянутой руки кого-то еще, и вдруг, поняв, что остался один на один с этим мертвым войском, испытал такой ужас, что резво отскочил и кинулся назад. И тут же едва не столкнулся со Свенельдом. От страха и говорить не мог в первый миг, потом все же вымолвил:
– Хорошо, что ты пришел.
У самого зуб на зуб не попадал, и от этого бывалого варяга вдруг обуяла злость. И стыд. Ибо Свенельд умудрился привести на помощь немало кметей, а вон и княгиня Ольга стоит, замерев и широко открытыми глазами взирая на это жуткое неуклюжее воинство… Вот-вот, неуклюжее, и это сразу напомнило Торбьерну, как некогда бился с поднятыми чарами чудищами на Нечистом болоте. Справились же они тогда: нападавших было превеликое множество, но сражались они очень плохо.
– Против умелых воинов им не выстоять, – то ли себе самому, то ли Свенельду напомнил он. Ужасно не хотелось, чтобы посадник заметил этот поначалу обуявший ярла страх.
Свенельд и не заметил. Он стал быстро отдавать приказы: сражаться следует ловко, уворачиваться да кромсать тесаками, чтобы не срастались опять. Нежить хоть и злобна, но нападает бестолково. И сейчас главное удержать людей от паники.
Пока он все это говорил, русичи перевели дух, тоже заметили, что мертвые не отличаются проворством, движутся так, будто каждую пядь земли нащупывают с трудом.
– Ко мне! – закричал Свенельд, когда мертвые стали обходить его и его людей, пытаясь взять в кольцо. И еще успел крикнуть: – Ольга, уходи отсюда!
И она кинулась прочь. Слышала сзади шум схватки, когда убегала, различила даже глухие стоны мертвых, нечеловеческие, таких голосов у живых нет. Человеческие голоса раздавались куда как более звонко, яростно, лихо, слышался хруст и стук, когда железо впивалось в уже мертвые тела. От этого звука в Ольге вдруг проснулся не страх, а злость. Вот и стала кричать куда-то в темноту:
– Ко мне, мои витязи! Неужто оставите свою княгиню на растерзание нежити?
Первым к ней подскочил – вернее, подскакал на дико храпящей лошади – молодой Претич. Спрыгнул, почти повиснув на поводьях взбрыкивавшего животного.
– Княгиня, верхом быстро, и прочь!
Сам вслушивался в крики боя. Ольга уже сидела в седле, когда он стал трубить в рожок, призывая своих. И все же спросил:
– Как с ними биться-то?
Как, как? Ольга не знала. Почти падая на холку вздыбливавшейся лошади, успела крикнуть только то, что и Свенельд ранее наказывал: рубить их надо посильнее, чтобы опять не ожили.
Это Претич и сам вскоре понял, когда из кустов на него вышло нечто с запрокинутой головой и жадно протянутыми руками. К своему ужасу, Претич узнал одного из собственных воинов: дружинника убили недалеко от стен Искоростеня, достать и положить его на костер не удалось, древляне со стен града не позволили. Теперь понятно почему: павших надо было сохранить от погребального костра, чтобы потом оживить чародейством, создав для древлян новое страшное воинство.
И все же Претич решился позвать своего павшего:
– Белав, это я, твой старшой! Очнись, друже!
Но мертвый Белав от окрика только замычал что-то глухо и утробно, даже как будто быстрее стал двигаться, быстрее загребал негнущимися ногами хвою на земле. Претич вскрикнул и резко, рубяще крутанул своей изогнутой по-хазарски саблей – отточенное лезвие словно без натуги снесло мертвому Белаву кисть руки. А тому хоть бы что, прет себе, протягивая обрубок. Тогда Претич прыгнул сбоку, и пока мертвец разворачивался покачиваясь, снес ему голову. Мертвый рухнул на колени, но не упал, опять пробовал подняться. Пришлось его еще дважды рубить сверху и наискосок. Явившиеся к Претичу на подмогу его люди не могли узнать бывшего воинского побратима. Претич же просто орал от ужаса и ража схватки: на части их, пополам, в крошку – справимся!
Самое ужасное, что было темно. Мертвые возникали из самого мрака, шли на русский дух как на приманку. Воины рубили, едва заметив шевеление, секли во мраке, опускали палицы, рычали в ярости, кидались на любой замогильный стон и рубили, рубили, как будто и не было прежней усталости. И раненые на возах, какие еще не успели отвезти, стали подниматься – разве был у них выбор? Стонали и давили копьями нежить, лежачие подрезали нелюдям ноги, наваливались, добивали сверху еще трепыхающиеся мертвые тела, пока те не затихали. Ибо самое страшное было, когда мертвые все же дорывались до живых, тут они просто разрывали тела голыми руками, в которых неожиданно оказывалась чудовищная силища, вгрызались с урчанием. И еще страшнее было то, что порванные и погрызенные начинали в свою очередь подниматься, тоже хотели убивать, но на этот раз живых. Поэтому умереть сейчас было особенно страшно. Это не было смертью, это было ужасом какого-то нового жуткого существования, подвластного ворожбе и мучительного.
И все же ловкость живых превосходила многочисленность неживых. Только в этом и было спасение. Об усталости не думалось. А тут еще и Ольга, сперва ускакавшая к лагерю, прислала подмогу. Новые прибыли с факелами, сражаться стало легче, вот так и дрались – в одной руке оружие, в другой гудящий огонь. Оказалось, мертвые боятся огня даже пуще железа. Когда начинали гореть, уже не рвались больше драться, оседали на землю.
Ночная битва была бестолковой. Где-то кричали командиры, кто-то орал от страха, кто-то от боли и мучительного ужаса. От испуга взрослые мужчины, закаленные походами, с трудом сдерживали желание по-детски кричать. Оставалось только сражаться – не за победу, а за жизнь, когда против тебя выходит сама смерть.
Волхв Малкиня сражался вместе с другими. Никогда раньше не умевший воевать, не обучавшийся искусству схваток, он понял, что только так он сумеет уцелеть в направленном против них чародействе. В чем-то ему было даже легче, чем иным, он успевал ощутить рядом это мысленное голодное желание – жрать, жрать, жрать! Именно это вело поднятых волховством мертвых – вечный голод смерти.
Когда все только начиналось, Малкиня так испугался, что тоже побежал, но споткнулся в темноте и рухнул. И тут же рядом это голодное желание, живой труп уже стоял над ним. Спас Малкиню один из новгородских ополченцев. Малкиня во мраке успел разглядеть его длинную бороду и остриженные по-новгородски в кружок волосы, даже ощутил шедший от него чесночный дух. Новгородец с силой пронзил мертвого, тот вроде стал заваливаться. Ополченец решил, что все, стал помогать упавшему волхву, но, оказалось, не уразумел еще, как мертвых разить надо. Желание в проткнутом мечом покойнике словно усилилось, – жрать, жрать, жрать! – он успел подняться и просто сорвал голову новгородца с крепкой шеи, теплая кровь обдала брызгами Малкиню. Не успев встать, он прямо на четвереньках пополз прочь, не заметив, когда его рука почти машинально сжала выпавшую из руки новгородца рукоять меча. Мертвец пошел следом, еще чавкая вырванным из тела живого теплым мясом, тянулся к Малкине. И тогда ведун ощутил невероятную ярость. Сам не заметил, как вскочил, откуда и силы взялись, так полоснул голодного упыря новгородским палашом. Мертвый древлянин был в меховой накидке, она несколько смягчила удар, пришлось опять его ударить – теперь по непокрытой голове. Хрястнуло так, словно короб пустой перерубал, но твердый короб, сила удара отдалась в плечи. А Малкиня опять рубил, слева и справа, пока покалеченное мертвое тело не рухнуло, пока вой голода не затих. Но и перевести дух было некогда, ибо желание сожрать уже ощущалось сзади. Даже чесночным духом пахнуло от успевшего только что подняться погибшего новгородца. И тут Малкиня, как будто всю жизнь дрался, стиснул зубы и ловко, без поворота, ударил тесаком назад. Еще раз убил и стал полосовать. Своего-то спасителя и резал… Мерзко было. Но и злость возникла такая, что на следующий голодный призыв прыгнул сам, и развернуться мертвому не позволил. Рубил, колол, отпихнул в сторону отпавшую от плеча руку, лягнул оседавшее тело. На миг опять рухнул, едва не взвыл, ощутив под собой чье-то мертвое тело. Воистину мертвое, холодное и неподвижное. И только через миг с каким-то удивлением понял, что это Стоюн, дружинник Свенельда, которого тот не смог оживить. Но и чародейство древлянское не подняло. Оказывается, христиане и мертвыми не поддаются чужой магии.
Позже Малкиня плохо помнил события той ночи. Ночная битва представляла собой то гонку мертвых за живыми, то наскоки живых на мертвых. Людей спасала их ловкость, и постепенно они стали побеждать. Малкиня мельком видел Свенельда, тот постоянно кричал своим людям, подбадривал, даже в схватках не переставая кричать, что в живом человеке много сил, гораздо больше, чем в нежити. Его голос уже осип, но, казалось, для всех было важно, чтобы он звучал. А уж мертвых он приманивал, как мед диких пчел. Они отступали от намеченных жертв и начинали двигаться в сторону, откуда долетал голос посадника. А уж он разил их…
«Ништо, живой воды нахлебался, сил у него немало! – с каким-то раздражением подумал Малкиня, у которого уже и руки задеревенели, его шатало. В какой-то миг они почти столкнулись со Свенельдом, в полумраке оба занесли оружие. Потом узнали один другого, и Малкиня различил блеск зубов улыбающегося посадника.
– Ах ты, тихоня, ведун смазливый, – почти весело прозвучал голос варяга. – Не струсил, не свалил в свои чащи.
В следующий миг Свенельд и думать забыл о Малкине. Рядом сипло стонал нежить, он пошел на него, почти в прыжке повалил, и пока мертвец мычал и переваливался, пытаясь встать, Свенельд уже опускал меч на голову другого. Почти надвое расколол, выругался грязно, узнав в убитом кого-то из «свежих» мертвецов, еще сегодня вечером стоявших у погребального костра, но тут же отвернулся и стал доканчивать поднявшегося с земли первого нелюдя. Оглянулся – немного не по себе стало, когда сразу несколько мертвых потянулись к нему из кустов. Кто-то сбоку чирканул его по звеньям кольчуги, Свенельд успел лягнуть, пятился от сразу нескольких наступавших. За спиной вдруг почувствовалось движение. Свенельд, рубя чьи-то руки сбоку, понял, что не успевает повернуться. Но нападения не последовало, очередного врага сразил кто-то иной, хорошо сразил, просто подрубив тому ноги, рубанул сверху.
Свенельд с легким удивлением понял, что это Малкиня. И несколько мгновений они сражались спина к спине. Когда настал миг передышки, привалились друг к другу, сипло дыша. Свенельд сказал:
– Хорошо, что Малфрида не дала мне тебя убить во время тризны по Игорю. Теперь понимаю, за что она тебя любит.
Малкине бы разобидеться, вспомнив прошлое, да подумать, отчего он недругу помогает, но он только засмеялся.
– Она и тебя любит, Свенельд. И похоже, я тоже знаю за что.
Так, смеясь, они и разошлись.
А через какой-то миг Малкиня понял, что уже все. Сперва и сам не смог себе объяснить, отчего такая уверенность. Просто остановился, опустив тесак, стоял пошатываясь. Потом все же понял: мертвые прекратили свой жадный голодный зов, их тупое «жрать» он больше не улавливал. И еще после недавних воплей наступившая тишина оглушала. В первый миг показалось, что все умерли. Но это только в первое мгновение, так как в лесу по-прежнему ощущалась жизнь, чье-то движение, кто-то где-то ругался, трещал валежник под чьим-то тяжелым шагом, но это уже было не опасно. Малкиня осмотрел свои дрожащие от усталости руки, мельком подумав, как хорошо, что Свенельд облачил его в доспех, какой и мертвая рука не могла прорвать.
Он даже не заволновался, когда рядом возник еще кто-то. Неспешно повернулся, смотрел, но понять, о чем думает подошедший, не мог, так устал. И это было с ним впервые. Голова была легкая и пустая, без мыслей.
Наконец он угадал в вывалившейся из кустов пошатывающейся фигуре бесшабашного черниговского воеводу Претича.
– Слышь, а чего это они враз все умерли? – спросил тот. В руках его уже был не меч, а тяжелое копье с длинным острым наконечником. – Чего умерли, как и не вставали, спрашиваю?
– Петух уже где-то зарю прокричал, – буднично ответил ему Малкиня. Ну как эти простые парни такой ерунды не могут сообразить?
Но Претич, похоже, уже был не в состоянии утруждать себя размышлениями. Согласно кивнул, приняв на веру сказанное, потом осел на колени, опершись на копье, которое по-прежнему сжимал обеими руками, и так и заснул. И через миг захрапел.
Малкиня смотрел на него какое-то время почти с умилением. Ему вдруг открылось, почему общее участие в сече делает людей побратимами. Это потом он подумает, что сражался на стороне чужаков против своих… Хотя – охрани боги от подобных своих!.. Ох, как все это сложно… Ох, как он устал. И, выронив ставший вдруг невообразимо тяжелым тесак, Малкиня осел на влажную хвою, поджал колени, устраиваясь на боку. Острая еловая шишка давила ему в щеку, но он и не заметил этого, засыпая.
Но выспаться не удалось. Опять крики, шум, ощущение опасности. Вскочив и сонно озираясь, волхв увидел шагавшего среди зарослей хмурого Свенельда. За ним шли русичи, сердитые, мрачные. Свенельд всем, кого видел, приказывал отступать.
– Древляне валят из Искоростеня. Решили доконать нас: днем живые, ночью – павшие, теперь опять живые.
Да, надо было отходить: уставшие люди и не думали сражаться, ломились через лес от доносившегося сзади гула и крика наступавших отрядов древлян. Лица у всех были угрюмые.
Малкиня тоже не ощущал радости. Ликовать бы надо, что древляне изгоняют находников, а вот же, он и сам идет с этими находниками. Надеялся только, что древляне не будут их долго преследовать, не решатся отходить далеко от Искоростеня, откуда им помогают волхвы.
Русичи отступали устало. Свенельд приказывал отстреливаться из-за деревьев, задерживать напиравшую сзади рать – благо, ему сказали, что тетивы подсохли и можно разить стрелами. Немного воодушевило людей только то, что, когда вышли на дорогу к Малино, увидели движущихся навстречу верховых. Это был отряд варяга Кари, охранявший стан, где ночью укрылась Ольга со Святославом, а теперь отправившийся на подмогу своим.
Когда ярл Кари увидел отступление потрепанного войска и уловил шум преследователей, он даже презрительно скривил губы. А как узнал, что его соотечественника Грима опять уложили этой ночью, теперь уже свои, принялся зло ругаться. Сказал, что он бы не позволил так поступить с благородным ярлом. Но тут Свенельд, по-прежнему сипло, заявил, что если Кари и сокрушался, что не смог проявить полагающейся отваги, то теперь у него появился прекрасный повод добиться своей части воинской славы: пусть задержит древлян.
Кари только гордо вскинул голову в украшенном посеребренными крылышками шлеме.
– Настал мой час!
Поднял руки к небесам, словно призывал богов проследить за героем, и повел свой отряд туда, откуда доносился шум.
Свенельд только хмыкнул. Но через миг уже выглядел раздраженным, когда к нему стал приставать Претич, требуя, чтобы посадник не прятал в стороне свою жену, чтобы позволил ей показать, на что способна. А уж она!.. Претич знает, на что способна чародейка!
Шедший со всеми Малкиня даже подивился выдержке Свенельда, который никак не отреагировал на слова Претича. Малкиню и того стала донимать настойчивость в голосе черниговца. Он схватил его за бляху на предплечье, развернул к себе так сильно, что едва не оторвал ту.
– Ну ты подумай, воевода, как она что-то может, если непраздна?
До Претича, похоже, стало доходить. Шел рядом, понуро опустив голову с выбивавшейся из-под обода шлема кудрявой, мокрой от пота прядью.
А вот Свенельд вроде как воспрянул духом, думая о Малфриде. А думал он…
Когда Свенельд, пропуская остальных, дождался Малкиню, тому и гадать не надо было, что варяг спросит. Но тот все же сказал:
– Пока моя жена в тягости, она без колдовских сил. Но ведь у нее всегда было чутье на чародейскую воду. Может, стоит ее попросить?
Таскать бабу на сносях да по лесу? И все же Малкиня согласно кивнул. Живая и мертвая вода – это сейчас как раз кстати. Он бы и сам хлебнул от души.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 24 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 13
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps