Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 14

2018-01-02, 8:08 AM

Глава 14
Прошло около двух седьмиц с момента подхода русского войска к Искоростеню, когда волхв Маланич позвал двоих своих самых проверенных соратников на беседу. Вообще сейчас немало чародеев расположилось в гриднице старого терема древлянских князей на гранитной круче: все рядками сидели, все бубнили заклинания, творили чародейство – и днем и ночью. Но довериться и посоветоваться, как быть, Маланич мог только с этими двумя. По покону бы надо было, как ранее, созвать самых мудрых и опытных кудесников, обсудить все, испросить воли богов. Но да не было времени на подобное у Маланича. Вот и сидели они только втроем в подземелье, вырубленном в старой скале, слушали, как с шипением падают смоляные капли с факела на мокрую землю… и молчали.
Маланич несколько раз вскидывал глаза на своих подручных, но все не решался заговорить. Пущ был слишком древним, по годам старше даже Маланича, а Шелот в облике Мала… Ходить днем и ночью под чужой личиной без возможности отряхнуться и отдохнуть, поспать хотя бы без колдовства… Тут и самый сильный кудесник не выдержит.
И все же сейчас первым сказать слово решился именно Шелот-Мал:
– Может, все же стоит позвать этого вдовьего сына? Он больше в ратных делах разумеется, чем мы. Он и объяснит, отчего русичи могут так отбиваться, когда мы им отдыха ни днем, ни ночью не даем?
Маланич тоже так подумывал одно время. Когда ранили старого воеводу Мусыню, именно Мокей возглавлял отряды во время схваток, умело вел их как в наступление, так и назад, когда приходил час поднимать мертвых. И он лучше иных знал, каково положение дел, докладывал на вечерних сборах. А положение было таково: русичи окопались в лесу, взять их древлянам не удавалось, только своих положили без числа. К ночи бы мертвых напустить на русичей, но те уже поняли, что к чему, старались до наступления ночи укладывать павших на погребальные огненные ложа, так что порой и поднимать почти некого было. А тут еще, как понял Мокей, к отрядам Ольги из Киева прибыло новое подкрепление. И обновленные силы находников не только не уходили от Искоростеня, но даже вновь приблизились. Только чары волхвов, только страх ночных схваток еще удерживают их в стороне. Но волхвы в Искоростене уже еле держатся, только чародейская вода подкрепляет их силы, когда они непрестанно опутывают окрестности путами чар, чтобы мертвые оживали, едва настает тьма. Все устали: и нападавшие, и защитники. А тут еще посланные к волынянам гонцы вернулись, сообщив, что ранее обещавшие поддержку соседи не прибудут. Вроде как чародейство древлянское их отпугивает, но посланцы Маланича выяснили, что хитрый Свенельд еще ранее перекупил волынских правителей, щедро заплатив им и обещав множество торговых привилегий на Руси, если не станут вмешиваться.
– Так что? – повторил Шелот усталым голосом, по привычке как будто хотел огладить свою бороду, но его унизанная перстнями рука так и застыла в воздухе. Теребить щегольскую аккуратную бородку Мала ему показалось не солидно. Да и непривычно.
– Не надо его звать, – покачал головой Маланич. – Чем меньше вдовий сын будет знать о нашем чародействе… Для них-то ты сейчас Мал, их вождь и опора. И если этот догадливый выскочка что-то заподозрит…
– Он и так подозревает, – откинулся на холодную каменную стену Шелот-Мал. Смотрел на языки пламени факела, лицо его казалось сейчас особенно нечетким – то ли свет так ложился, то ли, устав постоянно поддерживать чужой облик, Шелот сейчас просто расслабился, черты лица его как будто колебались – то щека вдруг изменится, словно вдавившись и изменив пухлый очерк лица Мала, то рыжеватый кудрявый чубчик мнимого Мала вдруг разойдется на пробор, посветлеет от седины самого Шелота.
– Передохни, – посоветовал ему Маланич. – Тут нет никого, вход сюда под заклятием, никто не прознает, что ты не князь.
Но Шелот только отрицательно помотал головой. Отказался, сославшись, что если обернется собой, сотворить новое заклятие обращения ему уже будет не под силу.
– Дай нам еще чародейской воды, – попросил, подавшись вперед, Пущ. – Свою мы уже выпили, но я знаю, что у тебя припасена.
Да, у Маланича были свои тайники живой и мертвой воды, на ней только и держался. Он не давал войскам Ольги передыху, но и сам не знал, когда спал в последний раз. Чародейство ведь так просто не дается, оно вытягивает человеческие силы, ибо любой кудесник одновременно еще и человек.
Когда волхвы приняли принесенное Маланичем поддерживающее зелье, когда Пущ и Шелот почти блаженно потянулись, ощущая новые силы, Маланич решился поведать им то, что сам уже определил:
– Русичам помогает Малфрида. Да-да, она, ведьма проклятая. Видел я ее в темной воде. Она теперь брюхата, как корова, но все же чует, где вода живая и мертвая есть. Вот она и находит ее для них, лечит, силу дает.
– Как она может! – взъярился Пущ, даже потряс кулаками, загрохотав амулетами-подвесками на запястьях. – Она ведь из нашей земли, она…
– Она ведьма! – отрезал Маланич. – И вспомни, Пущ, не ты ли отдавал ее под всякого, кто ни пожелает? Разве после такого у нее не могло появиться желание отомстить? Зря вы тогда ее так, лучше бы сразу колом…
– Не морочь нам голову! – неожиданно резко отозвался Пущ. – Все с твоего слова делали, все как ты повелел… Пока змеюкой не обратился да не уполз.
Маланич не стал отвечать. Сейчас в них сила взыграла, сейчас они скорее непокорство и обиду проявят, а он не для того усилил их, чтобы теперь ругаться. И он напомнил им предсказание: древлянское племя погубит женщина. Ранее он, Маланич, думал, что это будет ведьма Малфрида, потому так и противился воле прежнего верховного волхва Никлота учить заклятиям ведьму, потому и сам несколько раз пытался убить ее. Не вышло. Ну да все равно, он уже знает, что погубительницей древлян будет не Малфрида, а княгиня Ольга. Знать бы ранее… Уж они бы избавились от нее. От нее, а не от мужа ее Игоря. Теперь же… Он сделал паузу, набрал в грудь побольше воздуха и решился:
– Теперь у нас осталась единственная возможность победить Ольгу. Надо напугать ее войска сильнее, чем мертвой ратью, сделать так, чтобы русичи ушли отсюда… бежали.
Он посмотрел на своих волхвов, увидел в их глазах догадку и испуг, но продолжил:
– Трехглава будем поднимать. Того, кто спит под землей, под горючим камнем.
– Нет!
Они сказали это в один голос. Тут же, перебивая друг друга, стали говорить, что змей-трехглав уложен в вечный сон очень древним и страшным заклятием, что если разбудить его и даже направить на врага… все одно темное страшилище будет уничтожать все, что увидит. Темную силу легче оживить, чем потом усмирить. А от них и так целые роды отказались, готовы и власть Киева признать, но только бы опять не вымирать среди нелюдей.
– Да и не можем мы вот так втроем решать, что делать, – настаивал Пущ, даже борода его дрожала от сдерживаемого гнева. – Подобное только сходка всех волхвов решает. Слышишь, Маланич, – всех!
– Ты еще напомни, что надо было на совете волхвов решать, отдавать или не отдавать Мала в жертву! – зло осклабился Маланич. – Но мы уже это сделали. И теперь… В нас сейчас силы чародейской воды, Чернобог нам поможет в заклинаниях, Морена не станет удерживать заклятия из подземного царства. И если Трехглав вылетит на свободу… русичи побегут. А там… Там мы с милостью Морены и Чернобога сумеем утихомирить их безумное порождение, змея трехголового.
Все же Маланичу пришлось долго убеждать соратников. И в том, что не могут они созывать иных волхвов, ибо те сейчас ворожат, поднимая мертвых, и ворожбу ту нельзя останавливать. И в том, что им надо поторопиться, пока Шелот еще может носить облик древлянского князя, а древляне ничего не заподозрили и верят им. А что, если он однажды не совладает и обернется сам собой? Древляне им гибели князя не простят. И что тогда делать? Скрываться и бежать, бросив свой народ, и молить о защите от своих ту же Ольгу с ее Свенельдом? Они уже пытались с ними замириться. Об этом лучше всего помнит курган Игоря, щедро политый жертвенной кровью лучших древлянских мужей. Выкупила Ольга своего Игоря у Морены, призвала сюда Перуна с его молниями. И теперь даже всех сил древлянских кудесников не хватает, чтобы удерживать колдовство. А русичи с каждой своей победой набирают силу. Их надо уничтожить, изгнать, напугать так, чтобы и само имя древлян замирало у них на устах, вселяя неимоверный ужас.
И уговорил-таки. Сели в круг три кудесника, взялись за руки, сплетя совместно амулеты темного чародейства, стали повторять за Маланичем древние заклятия… Такие древние, что и слов в них не было, даже звуков прежнего мира как будто не раздавалось, а словно грохот разносился, странно и жутко вырывавшийся из трех человеческих глоток, будто вода шипела, превращаясь в пар, стонало что-то нелюдское, обрушивались целые миры, острова уходили в бурлящие потоки воды, обвалы грохотали…
Бубнившие наверху заклинания волхвы вдруг замерли, ощутив, как будто ветер прошелся мимо них, разметав волосы, рванув амулеты. Кто-то из них попробовал привстать, но так и замер, привороженный к месту неким огромным заклинанием. Сидели, чувствуя это… ужасались…
Далеко в чащах, где из земли возвышался огромный монолит, произошло колебание. Земля содрогнулась от немыслимого толчка, качнулся гигантский каменный зуб, торчавший к темному небу, от него пошли по земле трещины.
И замерло все на миг, только окрестные леса согнулись, будто над ними пронесся невидимый ураган. И снова застыли. Но лишь на миг. Ибо гранитная глыба продолжала медленно и ощутимо раскачиваться, словно ей вдруг тесно стало в земле, словно снизу ее поднимало нечто исполинское.
По лицам трех волхвов стекал пот, их связанные шнурками со свисающими оберегами руки, казалось, жгут друг друга, из глоток выходил скрип и стон, как будто некая сила пыталась встать, но оседала под непомерной тяжестью.
В лесу гранитный монолит продолжал медленно подниматься, взрывая почву. Он рос к темному, окутанному тучами небу, вытягивался, увлекая за собой длинную каменистую гряду, какая все больше вспучивалась, отваливая теперь целые пласты земли, слежавшиеся за многие века, выворачивая с корнями мощные деревья, выгибая каменистую кряжистую спину горного хребта.
Далеко от этого места волхв Малкиня, лежавший в низкой полуземлянке, проснулся от того, что кто-то сильно и крепко его потряс. Вскинулся и увидел при свете лучины испуганное лицо Малфриды.
– Что, милая? Никак начинается у тебя?
Она не отвечала, лицо было бледное и влажное от пота.
– Чую… Где-то зло превеликое выпущено…
Она дышала нервно и быстро, озиралась, словно рассчитывала даже тут, в этой полуземлянке, увидеть нечто, напугавшее ее.
Но все вроде было тихо. Горит, роняя угольки в подставленную лохань, лучина, на полатях спят хозяева, прямо на полу улеглись те из дружинников, кому завтра с утра выступать в бой. Те, кто в дозоре, сейчас ведут свои схватки с нелюдью. Сегодня в ночную сечу их повел не кто иной, как Асмунд. А он христианин, при нем и ожившие мертвецы не так донимают – это все заметили. Даже Малкиня со всей его нелюбовью к вере в Иисуса Христа вынужден был признать, что порой от христиан есть польза. Мертвецы падают, едва выйдя на таких. А среди прибывшего подкрепления оказалось немало поклонников распятого Бога, и они, еще непуганые, смело выходили против оживших мертвецов. Правда, поутру все больше рассказывали, что движение в ночи хоть и замечают, однако мертвяки все больше остаются мертвяками. Жуть ощутима, а вот схватиться редко когда выходит. Да и то только у тех, кто креста не носит.
Так что, когда в ночь заступал Асмунд, можно было и отдохнуть. Об этом Малкиня и стал говорить Малфриде, успокаивал, но вдруг сам неожиданно осекся. Показалось ему или нет, но словно земля немного подрагивать начала, вон, с лучины сразу два уголька рухнули с шипением в подставленную воду, потом и сама лучина ни с того ни с сего вдруг сорвалась с поставца, зашипела в воде и погасла. Темно стало.
Малфрида поспешила наружу, споткнулась у порога о чье-то устало распростертое тело. Слышно было, как заругался сонно Претич – он, как и Малкиня, всегда держался поближе к Малфриде, объясняя всем, как важна ее безопасность. Но она уже выскочила наружу, Малкиня поспешил следом, окончательно разбудив Претича. Но на волхва Претич даже заругался:
– И чего вам неймется? Завтра нам опять в бой, а вы и отдохнуть не даете.
Снаружи в лицо ударило ветром. Порыв пронесся, словно жаром из печки обдало. И опять тишина. Ну мало ли, ну порыв ветра. И все же не в месяце желтне, когда уже по традиции люди избы мхом перед холодами утеплили, скотину уже пастись не пускают, дождь холодный сеет… Ну да у древлян в этом году он и так все время сеял. Сейчас его нет, зато веет жаром… вернее, повеяло и прошло. Откуда такая вдруг теплынь, что и в одной рубахе на дворе не холодно? И это уже на подходе дня угощения пращуров, Дедова праздника?
Малкиня не находил пояснения. Не могла понять подобное и Малфрида. Она озиралась по сторонам, пока не увидела Свенельда и княгиню. Малкиня встал так, словно пытаясь загородить их от нее. Сам он уже не раз замечал, как эти двое, несмотря на весь ужас этой долгой жуткой войны, находят время, чтобы побыть вдвоем. Вот и сегодня Свенельд и Ольга улучили момент встретиться. Стояли недалеко от колодца, разговаривали, свет отдаленных костров едва попадал на них. Свенельд держал руку княгини в своих, а она сама чуть приблизилась, подняла к нему лицо. Но так и отпрянула, когда Малфрида громко окликнула мужа.
Она как будто и не заметила, что ее супруг с Ольгой любезничал, подскочила, к груди его прижалась.
– Мне страшно, Свен. Зло поднимается, страшное, лютое.
И вдруг почти зарычала, ударив себя с силой по вздутому животу:
– И откуда же ты на мою голову! Уж я бы сейчас смогла!..
Тут даже Ольга ее стала удерживать, отвела, что-то приговаривая, успокаивая. Малкиня разобрал ее слова: мол, нельзя так свое дитя ненавидеть. Но ведь Ольга была женщиной, пусть и княгиней, но прежде всего женщиной, ей было невозможно понять, как отягощал ведьму зревший в ней плод. Малкиня же слышал подавляемые гневные мысли Малфриды: ей было и страшно, и злость брала, и почти раж некий ощущался. Ох, как бы она показала сейчас, вернись к ней силы!.. Она ощущала достойного соперника… Она бы смогла!..
Но вдруг его дар исчез. Малкиня понял, что рядом находится кто-то из христиан.
К ним приближался Асмунд. Сказал, что сегодня ночью что-то вообще тихо стало. Ни ветка не хрустнет под ногой, ни стон не прозвучит. Люди уже измаялись, лучше бы и впрямь на ком-то сорвать злость.
Новый порыв ветра был столь силен, что почти толкнул старого Асмунда в спину, заполоскал полы его накидки.
– Да что же это делается! – резко оглянулся Асмунд. И сотворил крестное знамение.
Раньше Малкиню едва не корежило, когда видел этот охранительный знак христиан. Сейчас же сам кинулся к Асмунду.
– Ты знаешь ваши молитвы, воевода? Тогда молись!
Сам себе не верил, что такое может сказать. Ныне же готов был почти умолять поклонника Распятого сотворить его чародейство.
Далеко, в нехоженом лесу, рухнул острый камень-монолит. Сноп искр взлетел откуда-то из недр земли. На миг наступила тишина. И вздох прозвучал – тяжелый, долгий, тройственный. Потом земля вкруг павшего камня стала опять вспучиваться, рухнул и откололся еще кусок тяжелого кряжа. Подземные отсветы, только что багряно осветившие темную ночь, на миг как будто кто-то заслонил. Потом звук послышался, словно под землей, там, где рокотало и булькало что-то, раздался еще и стрекот, будто тысячи мелких пластинок терлись о твердый камень, щелкали, ударялись. Новый ком земли взлетел вверх, и вот там, где недавно стоял острый монолит, показалось нечто.
Чудовищная морда, плоская, увенчанная острыми, как рога, ушами, медленно выползла из провала, стала подниматься, повернулась, открыв два горевших красноватым огнем глаза с длинными, узкими до неправдоподобия зрачками. Она озиралась, чуть покачиваясь на своей мощной темно-алой чешуйчатой шее, выползала… С хлюпающим глухим звуком отлетел еще один огромный ком земли, открылось отверстие для второй страшной морды, так же бессмысленно и зло озиравшейся. Третья морда протиснулась в аккурат за второй, слепо трясла головой, но уже открыла широченную пасть, унизанную множеством острых изогнутых клыков. Издала шипение – она одна могла издавать звуки, когда первые две пока просто смотрели. Шипение третьей головы их как будто подзадорило, они потянулись выше, и вот над проемом уже с глухим звуком показалась огромная лапа – синевато-черные когти вонзились в землю, разрыхляя, заскребли по камням, высекая снопы искр. Рывок – и стало появляться все огромное пузатое туловище, щетинившееся красновато мерцавшей острой чешуей. Потом появились огромные, остро изогнутые крылья, перепончатые, отсвечивающие алым прозрачным светом. Раскрылись во всю свою гигантскую ширь, хлопнули, расправляясь… Вокруг, сбитые их силой, повалились сосны, смелись с корнями молоденькие елочки.
Трехголовый змей пытался размять застывшее в многовековой спячке-смерти тело, пытался вознести самое себя. Его головы раскачивались почти грациозно, вытягивались, потом одна из голов поднялась выше иных, резко накренилась, распластавшись над землей, широко раскрылась пасть, и из длинной глотки вырвался сноп гудящего огня. Несколько стоявших поодаль деревьев мгновенно вспыхнули, затрещали, осветив продолжавшее выбираться из земли чудовище, отблески пламени отразились на длинном чешуйчатом хвосте, как гигантская змея, покидавшем свое каменистое подземное узилище. Три головы одновременно запрокинулись назад, рывком рванули вверх, перепончатые алые крылья сложились и распрямились, развеивая горячий ветер, взмахнули еще раз… и чудище взлетело. Последний рывок, и остроконечный алый хвост, словно мерцавший изнутри отблесками пламени, выровнялся, направляя полет чудовища. Оно летело туда, куда ему приказывали.
Три волхва, изнемогая, упершись лбами друг в друга, почти плача, продолжали творить свое черное волшебство.
Змей в полете издал новое шипение, опять полыхнуло огнем. Загорелся лес. Отсветы его освещали эту проносящуюся над верхушками громаду – трехголовую, с мерцавшими, как уголья, бессмысленно жестокими глазами, его раздутое брюхо и перебиравшие в воздухе когтистые лапы. Казалось, будто змей так только набирает разгон, вытянутым острым хвостом помогая себе держать направление. Мощное тело опять опустилось почти к верхушкам деревьев, оно летело неуклюже и тяжело, сбивая листву с дубов, шурша по иголкам сосен, но вот новый взмах огромных крыльев, и оно опять поднялось, парило – жуткое, бессмысленное, кровавое, разверзшее в разные стороны плоские рогатые головы на мощных длинных шеях. Средняя голова что-то заметила – селение над лесным озером. Другая зашипела, крылья чуть сложились, снижая полет, третья издала краткий рык, мощное туловище на миг сжалось, словно змей втягивал в себя воздух…
Снизу раздались крики, замелькали фигуры людей… которые тут же вспыхнули, разлетелись пеплом от струи гудящего огня. Селение было спалено в несколько мгновений. Потом еще одно. Путь огненного трехголового чудища сопровождался молниеносной безжалостной смертью.
Колдуны уже выбивались из сил, но знали, что их старания не напрасны. Они видели каждый своим внутренним взором, что сотворили, видели, как змей сжигает их же селения, их же людей, видели, как во многих местах по пути выпущенного ими зла возгорается лес. И первым не выдержал Шелот. Он отклонился, сказал человеческим голосом:
– Надо дождь… Все сгорит!
– Тсс! – прошипел Маланич. И его ужаснула поистине чудовищная мысль: из-за слабости Шелота они разорвали общее заклятие, змей вышел из повиновения!
Но Маланич уже ничего не мог, оба его кудесника дружно стали говорить не то, что он велел, они говорили простое и понятное для каждого ведуна заклятие призыва дождя. И он вынужден был вторить им. Ибо уже понял, что когда змей подлетит и учует во граде живое, он сожжет их вместе с Искоростенем! Но и вместе с русичами. Не останется никого!
Малфрида почувствовала, как ее кто-то дергает за подол. Поняла: опять это – оберег, засушенная мертвая рука Кощея. Этот оберег двигался и досаждал ей, лишь когда упреждал об опасности. И все же оберег по-своему был разумным, особо не привлекал к себе внимание людей. Сейчас же рука просто волокла ее прочь, не заботясь, заметят ли. Не заметили. Ибо все были отвлечены и взволнованы иным, все слышали этот отдаленный гул, стали примечать и дальние сполохи.
– Пожар в лесу, что ли? – спросил кто-то рядом.
– И дождь пошел.
Рука тащила и вдруг ослабела, упала. Когда Малфрида тайком подняла ее, накрыв собственными распущенными волосами, она уже не двигалась. Странно. Но Малфрида тут же поняла почему: рядом молились. Асмунд стоял на коленях и читал положенные слова, тут же опустились еще несколько воинов. Они сложили руки и творили христианскую молитву, которая, оказывается, была столь могучей, что и оберег Кощея потерял свою прыть, будто сдох. Малфриде даже стало жалко эту мерзость, держала ее, слегка баюкая.
– Смотрите! – указывал рядом кто-то из кметей. – Там в небе! О боги!
Малфрида помнила, что надо уходить, бежать отсюда, но была словно зачарована, как и все, не отрываясь глядела на огромный, слабо светившийся алым силуэт в небе. Складываются и раскрываются огромные крылья, несущие неуклюжее мощное тело…
– Трехголовый змей! – завопил кто-то.
Эти слова повторило множество голосов. Теперь они все видели его. Особенно когда чудище полыхнуло огнем, когда всполох его стал так ярок, что, казалось, осветил всю округу. И тут же дождь полил как из ведра.
Кто-то убегал, кто-то прятался, кто-то падал на землю и стонал.
Свенельд же выхватил меч и замер. Малфрида даже расслышала, как он почти спокойно сказал:
– К Искоростеню летит. Или на нас. Кто бы его ни наслал – всем сейчас станет жарко.
Он крутанул в руке мечом, словно намереваясь сражаться. Но клинок был ровно былинка против надвигавшейся на них угрозы.
– Его остановит дождь! – закричала Малфрида. – Молите о дожде!
Она сама упала на колени подле Асмунда, схватила его за рукав, тряхнула.
– Что надо говорить? Как вы вызываете дождь?
Ведьма Малфрида готова была молиться Распятому!..
Асмунд только вырвал у нее руку, молился, не прекращая ни на миг. Она даже различила его слова:
– …Да пребудет воля Твоя, как на небе, так и на земле…
Малкиня тоже упал на колени. Он не знал молитв, он просто повторял заклинание дождя. Ведь все, что у них осталось, – это надежда, что сильный ливень может погасить огни Трехглава.
Огонь полыхнул еще раз, в той стороне, где лежал Искоростень. Теперь Змей был совсем близко от них – мокрый, грозный, аспидно мерцавший огнем, он продолжал лететь…
– Бежим! – кричали люди, они не хотели сражаться с чудовищем, у них не было на это сил.
Свенельд отскочил, увидел Ольгу. Она тоже стояла на коленях, тоже молилась. Он захотел ее схватить, утащить, но она вырвалась, оставшись стоять коленопреклоненно. И он упал рядом, он хотел остаться с ней. Хотя и осознавал, что это конец.
Но что-то все же изменилось. Что – Свенельд не сразу и понял. Он вообще ничего не мог сразу сообразить, такое пронзительное шипение, такой режущий слух, исполненный ярости звук впивался в голову. Впору упасть, но он устоял. Рядом Ольга упала на четвереньки, и варяг услышал ее срывающийся на рыдание голос:
– Защити, о могущественный! Обещаю великую жертву Тебе… обещаю почитать и поклоняться Тебе, обещаю поверить в Тебя!..
Свенельд уже не различал ее слов. Сквозь льющие в лицо струи дождя он видел лишь то, что змей не приближается больше к ним, он мечется, словно налетев на невидимое заграждение, какое не в силах преодолеть даже его огромные крылья. И еще Свенельд увидел, как одна из голов задралась кверху, как изогнулась длинная шея, и змей выбросил вверх фонтан багряно-черного яростного огня.
– Опаньки, – только и произнес Свенельд, догадавшись, что потерявшее направление чудище так может опалить самого себя.
И опалило же!
Вон мечется теперь в осыпающихся огненными снежинками искрах собственного огня, вон одна из голов затряслась, лапой пытаясь стряхнуть пламя с загоревшегося уха. Но новый порыв ветра от взмахнувших крыльев только разжег его.
Свенельд вдруг захохотал. Надо же, он ведь всегда знал, что эти чудовища уступают людям в смекалке, всегда ценил людей именно за их ум. А эти!.. Тьфу на них! Даже Трехглав за века бесконечной древности потерял остатки разума. Да и был ли он у него? Разве ушел бы он из мира, если бы умел думать, умел выживать?
А сейчас Трехглав улетал. Удалялся туда, откуда прибыл, ибо там он не был жив, не чувствовал боли ожогов. Теперь же он летел, стремительно работая крыльями, торопился, тряс обожженной головой, сыпал огненными искрами, но больше не задерживался, чтобы палить огнем. Куда там, когда у самого уши пылали. И он тупо спешил укрыться. Ибо его гнали боль и чужая уничтожающая его вера. И приближение зари.
В лесу глухо ударило. Шипел, угасая под проливным дождем, черный лес. Медленно встал на свое место острый горючий камень. Новые кряжи исполосовали лес. Когда-нибудь их вновь покроет земля, прорастут новые деревья…

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 20 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 14
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps