Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 15

2018-01-02, 7:39 AM


Глава 15
В ту ночь Мокей вдовий сын очень устал. И испугался… А ведь он был воеводой древлянского воинства, он поднялся так же высоко, как почтенные волхвы, мог даже со служителями разговаривать на равных. Видела бы его теперь матушка… Или Простя-изменница, променявшая его на какого-то варяга пришлого. Однако ни о матери, ни о жене он не вспомнил в тот миг, когда ночью над лесом взвилось это чудище трехголовое, когда волна жара пронеслась над городом, подпалив высокие островерхие кровли на городнях. Тогда Мокей, как и иные, бежал сам не понимая куда, лез в какие-то подполы, стучал зубами. А потом вдруг опомнился. Он ведь был среди своих людей, среди воинов, баб и детей, которых он вызвался охранять, за которых боролся. И вот тогда Мокей взял себя в руки и выбрался наружу.
Хвала всем силам подземным и небесным, но страшного змея уже не было. Куда подевался? Да пропал, и леший с ним! А вот башни над городом пылали. Загорелись самые высокие кровли в старом княжеском тереме над рекой. Там, где ранее располагалась гридница с колдующими в ней чародеями, где высились теремные переходы князя Мала, теперь все сильнее и гуще разгоралось пламя. Даже ливень с ним не справлялся. Если не погасить огонь, не растащить по бревнам ближайшие постройки, не сбить пламя с начинавших дымить соседних кровель – того и гляди, пламя погонит их всех прочь из города – как раз на мечи русичей. Этого Мокей допустить не мог.
Поэтому он весь остаток ночи и сырого дождливого утра метался как угорелый, где отдавал приказы рушить избы на подходе к терему, где велел заливать горящие головни на дымящихся кровлях, где открывать хлева и амбары, чтобы спасти скотину и запасы. Ибо никто не был уверен, что русичи ушли при виде трехголового змея. Хотелось бы в это верить… но лучше все же подкрепить эту надежду уверенностью, что у них еще есть средства обороняться и выдержать осаду.
Хвала богам, кроме теремных строений, град особо не пострадал: пронесшееся над городом пламя задело только самые высокие кровли, а поливший затем дождь позволил вовремя справиться с огнем. И все же, когда на сером рассвете Мокей прошелся туда, где ранее была гридница… И косточек от служителей не осталось. Как же теперь они будут без своих чародеев? Ну да Мокея это не сильно огорчило: нет чародеев, сами справимся. После всех этих схваток он уже понял, что и они сами на что-то горазды. А вот что князя Мала нигде нет – взволновало. Княжеская хоромина хоть и тоже пострадала от пожара, но не настолько, чтобы князь в ней погиб, вон, люди успели из нее выскочить, все эти тиуны, девки теремные, челядь, охранники. Но ни у кого из них Мокей не мог выведать, куда делся сам Мал Древлянский.
Для Мокея это было похуже, чем гибель доброго десятка чародеев. Волхвы-то знатно помогли древлянам своими чарами, однако люди бились все же за своего князя, именно Мал олицетворял для них свободу, он был символом того, что им еще суждено отстоять свое право называться племенем, у которого есть свой законный правитель. И вот князя нигде не могут разыскать. Причем один из охранников сказал Мокею, что видел, как Мал ночью выходил из своей опочивальни вместе с Маланичем и Пущем и они вместе отправились к большому терему с гридницей.
Это было особенно худо: от гридницы… Даже огромные балки-матицы, поддерживавшие ее высокую кровлю, теперь сгорели до основания. А уж люди…
И все же, когда стали рыскать на пепелище в надежде найти что-либо пригодное для дальнейшей жизни, вдруг уловили какой-то крик и плач. Растащив бревна, обнаружили заваленный рухнувшими стропилами лаз. Мокей сам о нем вспомнил: некогда он спускался с Маланичем в подполье, знал, что там есть вырубленная в древнем граните полость, где чародеи творят свои заклинания. Мокей приказал людям поднять тяжелую крышку лаза, и оттуда выбрался перепуганный охранник из свиты волхвов. Мокей ранее тоже в таких состоял, тоже носил положенный по чину добротный доспех и умел держаться с достоинством и отстраненно от остальных: дескать, мы к чародеям приближены, у нас удел свой, высокий, непостижимый, мы подле тех, кто с богами общается, состоим. Этого парня он знал: особо верный, замкнутый, важный был. А сейчас отчего-то трясся и рыдал. Но все же его отпоили студеной водой и вызнали, что ночью он стоял на страже в подземелье, куда спустился Мал и волхвы.
Мокей сперва обрадовался. Подумал было, что мудрый Маланич, предугадав, что грядет страшное зло, смог уберечь князя. Но Мала как раз в подполье не оказалось. Там лежали в беспамятстве трое волхвов, – сам Маланич, Пущ и Шелот. Плохо они выглядели: лица бледные, осунувшиеся, в потоках засохшей крови, которая струйками вытекала у них из ноздрей и ушей, даже из уголков глаз. Да и глаза были в темных отметинах синяков, какие возникают, если сильно огрели по шлему. Шлем выдерживает, но от удара синяки сами собой выступают. А еще Мокей отметил, что и в обмороке волхвы лежали, не разжимая рук. Некогда вдовий сын сам состоял в учениках кудесников, знал, что такое бывает, когда чародеи сообща творят великие заклинания. И его осенила догадка… Неприятная, страшная. Змей-то ведь просто так явиться в мир не мог.
Было еще нечто, что озадачило Мокея: волхв Шелот отчего-то оказался не в привычном одеянии ведунов, а в нарядной желтой рубахе князя Мала, в его щегольских узорчатых сапожках с острыми носами. С чего бы это Шелоту так вырядиться? Вот об этом перво-наперво и спросил Мокей, когда троих волхвов вынесли на двор, отлили водой, стали приводить в чувство.
Шелот очнулся первым, но на вопрос Мокея будто и ответить не мог ничего, разводил руками, что-то бубнил непонятное.
– А князь наш где? – обступили Шелота древляне. – Нам сказывали, с вами он был. Куда вы его дели? Где князь?
Вопросы так и сыпались со всех сторон, Шелот смотрел вокруг мутным взором, отмахиваться начал, заплакал вдруг. Плачущего волхва тут не видели, это подивило, но не настолько, чтобы его оставили в покое, наоборот, все как будто рассердились, стали напирать на него, трясли, требовали ответа.
– Оставьте Шелота.
Это произнес Маланич.
Он по-прежнему лежал, где положили, глаза закрытые, вода, какой его приводили в чувство, смыла с лица следы крови, но он оставался по-прежнему бледен, казался немощным, однако в этом твердом голосе все еще были прежние властность и сила. Все так же, не открывая глаз, Маланич стал приподниматься, встать не смог, просто сидел под бревенчатой стеной, опустив голову с мокрыми седыми волосами. Сейчас он казался бы слабым старцем, если бы не его уверенный твердый тон:
– Мы – волхвы, служители богов – не ответчики перед людьми.
– В мирное время – не ответчики. Но сейчас не то, – сказал кто-то из толпы.
К Маланичу склонился Мокей.
– Вас последних видели с князем Малом. Тебя, Маланич, Пуща и…
Тут он заколебался. Замер на миг, переводя взгляды с одного на другого волхва. Маланич понял: сообразительный сукин сын, догадывается. И даже вздрогнул, когда некогда возвышенный им вдовий сын выпалил:
– Пошто Шелот в рубахе князя разгуливал?
Маланич повернул в его сторону занавешенное волосами лицо, слабой рукой откинул пряди. Жуткий взгляд – черные глаза в кругах темных синяков казались неестественно большими, белки были красными, кровавыми. Мокей даже сперва опешил, попятился. Но с ним были его люди, чего ему опасаться полуживого волхва. И он опять спросил: куда делся князь?
– Если отпустите нас, вернем вам князя, – отозвался Маланич.
Мокей скривил в насмешке рот.
– Нашего князя?
Маланич смотрел на него таким взглядом, что ранее любой древлянин пал бы ниц. Но за это время, за время войны, когда древляне поняли, что могут отражать врага и сами, даже силы самого Маланича не казались столь ужасными. К тому же Мокей как никто иной понимал, что волхв лжет. И это придавало ему уверенности.
– Ваше чародейство больше зла приносит нам, чем помогает. Мы готовы бороться, но только не так, когда наши павшие не имеют покоя и после смерти, не тогда, когда оживают древние страхи, несущие гибель нам же самим. Поэтому нет вам больше веры. И если вы погубили нашего князя…
– А почему ты считаешь, что Мал погиб по нашей вине? – отозвался Маланич. – Он был не только вашим князем, но и нашим.
– Так он погиб?
Это воскликнул не Мокей, – тот и так уже все понял, – это воскликнули в толпе, кто-то тут же зарыдал, люди загомонили, переглядывались, выглядели испуганными, растерянными, словно теперь им и не за кого было сражаться. Надо же, а ведь Шелот в обличье Мала почти не появлялся среди них. Так, выйдет порой, постоит на забороле, но будто одно это его появление уже воодушевляло древлян. «Овцы поганые, – обозлился про себя Маланич. – Потеряли пастуха, и все – стадо стадом».
Но это было злое стадо, вернее, стая озлобленных войной существ, которые только сейчас поняли, что проиграли. До этого даже радовались, что отогнали русичей от града, что укрыты в своей столице, имеют войска, имеют командиров, отбиваются. Сейчас же им вдруг понадобилось на ком-то сорвать злость. На тех же волхвах, которые со времен казни Игоря Киевского обещали, что спасут их от Руси, а теперь вон… Даже змея огненного наслали. Ибо в том, что змей прибыл именно по их наущению, сейчас никто не сомневался. Да этот змей нанес древлянам не меньше урона, чем все схватки с Русью.
И первыми стали пинать именно их. Вон громче прежнего заголосил Шелот, с которого грубо срывали желтую рубаху Мала, самого трясли, волосы рвали, даже очнувшемуся наконец Пущу досталось, его почти оглушили ударом. Казалось, еще миг, и до Маланича доберутся. Но он вдруг выпрямился, сам шагнул на них, вскинул резко руки, будто насылает волшебство или проклятье, замахнулся так резко, что его длинные широкие рукава опали, обнажив сильные жилистые руки верховного служителя.
– Будет у вас князь!
Это охладило толпу, стихали понемногу, но по-прежнему не сводили взоров с растрепанного, вздыбившегося, как сивый конь, кудесника.
– Вам нужен князь? Вы его получите. Но не Мала, ибо душа его уже в Ирии. – И он кивнул в сторону сгоревших руин старого терема с его гридницей и широким княжеским подворьем. – Теперь я дам вам нового князя. И только вам решать, как с ним поступить.
При этом Маланич отметил, что из толпы вперед подался Мокей. Ох ты… Что этот плут, рожденный от прибредшего к древлянам чужака и какой-то бабы-древлянки, любит власть, Маланич давно знал, но чтобы так явно выставлять себя на первое звание… Небось понял, соколик, что его время пришло, по глазам видно, что понял. В них жадность, восторг и… обещание помочь, если на него Маланич укажет. Но волхв понимал и другое: таким, как этот шустрый, доверять он не мог.
– У русичей князь еще дитя, Святославом нареченный. Ольга для него старается, власть этого глуздыря хочет поддержать на Руси. И Святослав хорошего рода. Что вы скажете, если я вам его сегодня доставлю? Можете князем его выбрать и воспитать на свой лад, можете его вынести на заборолы, заслониться как щитом да выставлять его матери свои условия. Пойдет ли она на Искоростень, если жизнь ее сынка ненаглядного в ваших руках будет?
Люди молчали, пораженные его словами, переглядываться стали. Даже Мокей умолк, сдвинул на затылок свою волчью остроухую накидку, тер запястьем лоб, соображая.
– Малого Святослава нам… было бы не худо. А князем ли его…
– Вы сами решайте. Но я сделаю, что обещал, добуду вам Святослава.
Маланич осторожно стал ощупывать свои обереги, среди которых таился один с толикой живой воды. Один глоток ее – и Маланич вернет себе силу и возможность творить чародейство. Но надо дотянуть до возможности сделать этот глоток.
– Значит, так, – принял за всех решение Мокей. Люди смотрели на него, они его уже слушались: действительно, стадо, которому нужен вожак. – Значит, так, – повторил он. – Если Маланич добудет нам сына проклятой Ольги, мы, считай, победили. А возьмем ли его князем или иного изберем – вечу решать.
Ну-ну, а ты, волк дикий, будешь на этом вече первым голосом в стае. Тебе многие подпоют. Даже сам Маланич, если придется. Но теперь главное потянуть время и сделать обещанное. Давно надо было, просто раньше Маланич не сообразил. Теперь же время пришло.
Русичи тоже сошлись на совет.
Едва опомнившись от ночных страхов, едва собравшиеся, едва получившие известие, что после налета змея даже древляне не спешат идти в новое наступление, они столпились на поляне за старыми укреплениями Малино. Воины расположились по кругу, а в центре стояли воеводы. Ольга тоже присутствовала, сидела на колоде, удерживая на коленях маленького сына. Все смотрелось бы даже внушительно, если бы люди не были еще потрясены случившимся – они все еще разговаривали о змее, делились страхами, вспоминали жуткое чудище, носившееся в небе над лесом. Многим теперь казалось, что даже не трехглавым он был, а вообще… дюжину голов кто-то рассмотрел. И все думали, как им теперь сражаться с древлянами, если они и такое могут сотворить.
– Да древляне сами же пострадали от чудища, – решился все же высказаться Свенельд. – Доглядники сообщили, что и Искоростеню досталось от змея поганого, от нас же напасть эту отвело.
При этом он посмотрел туда, где понуро сидел старый Асмунд. Свенельда брала оторопь, что какая-то молитва помогла им в таком деле. Вот и думай после этого, на что эти христиане способны.
Ольга тоже смотрела на Асмунда, была непривычно задумчива, почти не отвечала на вопросы Святослава. Мальчишка-то проспал в своем убежище сном младенца и теперь сильно сокрушался, что пропустил самое интересное. Это ведь не сказы, какими мамки-няньки на ночь его пугают, тут вон все больше воины о змее говорят. Правда, ни один из витязей не похваляется, что снес ему голову, зато все уважительно говорят об Асмунде. Святослава это огорчало: к своему кормильцу он привык, даже по-своему любил его, но вот витязем достойным Асмунд отчего-то маленькому князю не казался.
Он хотел спросить маму, кто же все же отпугнул чудище, но Ольга тихо шикнула на него. Святослав понял, что она смотрит на новгородского воеводу Волчару, который вышел в центр и поднял руку, требуя слова.
Святославу нравилось такое имя – Волчара. Нравился и сам новгородец: длиннобородый, с покрытым шрамами лицом, в добротной кольчуге, под которой выступали его широкие плечи, бугрились мускулы на руках. Святослав даже заулыбался ему. О чем говорил Волчара, Святославу было неважно. Долго он говорил. Но что-то было не так, как понял маленький князь Руси, ибо мама вдруг отстранила его, встала, подняв и его, Святослава, на руки, а этого он не любил: он ведь уже не глуздырь какой, он рать на Искоростень посылал, он воин!
– Погляди на нас с сыном, Волчара Новгородец, – говорила княгиня. – Мы оба остаемся, нас не страшит то, что напугало тебя. И если женщина и ребенок не боятся, отчего же убоялся ты, храбрый витязь?
Убоялся? Святослав был так поражен, что даже перестал ерзать на руках у мамы, повернул в сторону Волчары свою круглую мордашку с удивленными синими глазами.
Новгородский воевода встретился взглядом со Святославом, понурил голову.
– Это не наша война, княгиня, – произнес глухим, но твердым голосом. – Нас Новгород отправлял помочь тебе, но никто не ведал, что ожидает тут, какой страшной смертью полягут наши витязи: кто от древлянской отравленной стрелы, кто в схватках, а кто от самой смерти, от наших же мертвых товарищей, каких нам заново убивать приходилось. И мы решили: это проклятая земля, она не нужна никому, и лучше мы уйдем. Русь велика, у нее много врагов, нам еще будет где проявить свою силу, где сражаться за свою землю, а не гибнуть невесть отчего ради чужих интересов.
– Интересы Руси тебе чужие! – подался вперед Свенельд. Смотрел на Волчару яркими от гнева глазами – словно искры зеленоватые в них загорелись.
– Не срами меня, Свенельд, – отмахнулся новгородец. – И не корми меня тем, чего я не ем! Ты проморгал посадничество у древлян, а теперь всех готов положить, чтобы вернуть свое положение. Для нас же эти древляне… Говорю я – земля эта проклята, и многие из нас в том убедились.
– И, вернувшись в Новгород, об этом скажешь Володиславу Псковскому, родичу моему?
Ольга смотрела на Волчару широко открытыми глазами. Она понимала, что если он уйдет, то могут уйти и другие. А ей следовало удержаться тут, они ведь были под стенами самого Искоростеня!
Волчара осторожно ответил, взвешивая каждое слово:
– Для Володислава важнее, чтобы я сохранил людей. Думаю, и тебе это важно, княгиня. Ты же увязла в древлянской земле, как в болоте. Али у тебя иных забот на Руси нет? Или опасаешься, что тебя из-за поражения не сочтут достаточно сильной, чтобы править? И ради своей чести ты людей готова уничтожить в этом краю?
Он говорил страшное, говорил то, что поговаривали и иные. Но Ольге действительно нужна была эта победа, чтобы остаться княгиней!
Она вскипела:
– Нет значительных или незначительных войн, новгородец. Есть просто значительные или незначительные люди. Вот так и ты… Ты не витязь, достойный славы!
– Никто ранее не смел говорить мне такого! Я сражался за тебя, княгиня, покуда верил в победу. Сейчас я не верю в нее.
– Верить или не верить – дело каждого, – поднялся и встал подле Ольги Асмунд. – Но побеждать других – это одно, а победить самого себя – другое. Ты же испугался сам. А победить самого себя – самое трудное. Ты с этим не справился.
Волчара насупился, стоял под множеством перекрестных взглядов и понимал, что либо отстоит свое доброе имя, либо уйдет с позором.
– А что случится, если ты уйдешь, а мы победим? – раздался вдруг веселый голос Претича. Этого парня война всегда только воодушевляла. – Где укроешься от осрамы?
– Вы еще не победили, – крикнул кто-то из воинов-новгородцев.
Волчара собрался с духом, выпрямился.
– От злой судьбы не уйдешь. Может, я что-то и не так делаю, но и ты не права, Ольга, что положила тут столько людей. Ведь говорят же, что выше головы не прыгнешь, злой судьбы не переспоришь. И ты не сможешь победить древлян, Ольга. Не по зубам тебе это проклятое племя.
Теперь опять говорили только они с княгиней.
– Это племя было по зубам Олегу Вещему, отцу моему названному, оно было по зубам мужу моему Игорю. Теперь наш с сыном черед. Мы из рода варяжского, рода Рюрика, из рода победителей, которых сам вольный Новгород над собой признал. Перед которыми Новгород смирился. Как теперь ты смиряешься перед древлянами. Неужели вам на роду написано уступать? Где ваша воинская честь?
Воины загудели, стали переговариваться, кто-то согласно закивал головой, кто-то выжидательно смотрел на Волчару. Многим эта война надоела, в ней не было добычи и воодушевлявших побед. Один страх и чувство, что им пришлось встретиться с самим злом. Поэтому многие ждали, что скажет отступник. И многие были готовы его поддержать.
Он потоптался на месте. Потом собрался с духом:
– Это варяги только и думают о чести и славе. Это они любят чужую землю, а нам и своей достаточно.
– Все вы так говорите, – сказала Ольга, – да только на вашей земле уже давно варяги хозяйничают!
Нет, она все же не совладала с собой, сорвалась, молвив недозволенное. И эти ее слова вызвали сильное возмущение, воины вставали, хотели уйти, тут же произошли стычки с теми же варягами, которых только что похвалила княгиня, и которые, воодушевившись, едва ли не стали напирать на других. Казалось, еще миг, и свои же со своими схлестнутся. Вольные люди, которые ощутили, что над ними нет сильного главы… одна княгиня, которой в сечу не идти. Которая желает их руками загребать жар.
И тут вдруг на колоду, на которой прежде сидела Ольга, взобрался оставленный всеми Святослав.
– Я князь ваш или не князь?
Его мальчишеский пронзительный голосок остро и звонко прозвучал во всеобщем гвалте. Но это, как ни странно, обратило на себя внимание. Кто-то даже рассмеялся, кто-то наоборот цыкнул, требуя тишины.
– Гляди-ка, наш пострел уже поспел!
Святослав топнул ножкой, сердился, руки упер в бока.
– Я маленький, и то повел вас в сечу. И гордился вами. Думал, вы костьми ляжете, но не посрамите земли Русской. Я сам бы воевал… если бы мама пустила. И я бы погиб за честь Перуна. Потому что мертвым не стыдно.
И он заплакал.
Когда-то он вновь скажет эту фразу. Иначе, но скажет. Сейчас же Святослав просто плакал. Он был маленький князь, его победы были еще впереди, но эту свою войну, первую, он не хотел проигрывать.
Ольга заволновалась, что вмешательство ребенка только рассердит бывалых витязей, но она ошиблась: они угомонились. Многие вообще застыдились, отводили взоры
Волчара даже подошел к Святославу, смотрел на него задумчивым взглядом.
– Может, и хорошо, что тебя мама не пускает, пока ты мал. Но как вырастешь… За таким князем многие пойдут. И если мы и будем сражаться, то за тебя, сокол наш. Но учти…
Он говорил сурово, как со взрослым:
– Учти, соколенок, только дурак ломает голову над тем, как начать дело. Умный думает, чем оно кончится. И славен тот правитель, который сохранит людей для новой войны.
Святослава взял на руки Асмунд. Сказал:
– Новая война бывает после победы. А поражения мы пока не потерпели. Так что еще поборемся.
А еще воодушевило людей известие, что в Искоростене тоже что-то происходит. По крайней мере, доглядники сообщили, что древляне скинули на острые колья со стены своих волхвов. Пока только двоих, но это уже был добрый знак.
Маланича поразила смерть его соратников. Ранее о таком древляне и помыслить не смели – на волхва покуситься!.. А теперь вон волю взяли угрожать, богов забыли!.. Хотя тут-то все и дело: Маланич сам их заставил отречься от богов. Привычных светлых богов, к которым обращались по любому поводу, будь то свадьба, выход на охоту или каждодневное разведение огня в очаге. Теперь же их приучали поклоняться только тем, кого хоть и почитали, но редко поминали. А богам надо, чтобы о них помнили, в этом их сила. Вот Маланич и научил людей, кому молиться, сам строго следил, чтобы слушались, а как напустил на них всякую нелюдь, так люди сами стали у темных просить защиты. Потом разуверились, разочаровались в них. А это для богов хуже всего. Да как это людям втолкуешь? Вон они за свое: князя им да князя. И волхвов уже добром не поминают, ни тех, что для них рать мертвую водили да сгорели в одночасье, ни тех, кого сбросили со стены на колья… А когда Маланич сказал, что для важного чародейства ему понадобится жертвоприношение, ему только овцу тощую и выделили, да еще сказали, чтобы и за это благодарил. Город ведь нынче в осаде, надо беречь припасы, тех же овец.
За этими жалкими для гордого Маланича мыслями он даже закряхтел по-старчески – сокрушенно и слабо, разочарованно. И сам себе подивился: чего это он слабину дает, если и живой воды принял на грудь, и нашел выход, как свое чародейство провести, чтобы и дело сделать, и вновь показать, что без него они только горлопаны бестолковые. Значит, хватит скулить да сокрушаться, пора за труды приниматься.
Волхв резким сильным движением перерезал овце горло, слил в бадью кровь, дождался, когда она успокоится, и стал смотреть. Вглядываться, силясь разглядеть того, кого ему предстояло похитить. Маленького сына Игоря и Ольги. И он увидел… сперва какие-то силуэты людей и мальчонку в вышитой курточке на колоде, который топает ножкой, вопит что-то. Увидел волхв, и как княгиня Ольга (Проклятая! Проклятая!) уводит сына за руку в большую избу среди укрепленного стана русичей. Усадьбу Малино теперь было не узнать, поэтому Маланич стал внимательно ко всему приглядываться. Понял, что сына Ольга расположила в большой курной постройке недалеко от сгоревшего княжеского терема, рядом вон дуб старый возвышается, уцелел после набега. Он рассмотрел, что изгороди чужаки вокруг усадьбы восстановили, вон, чувствуют себя там как дома, расхаживают спокойно, повсюду костры, русичи что-то готовят в котлах, переговариваются, чистят и точат оружие. Но ничего, ночью многие из них отправятся в лес, считая, что, как и прежде, к ним из ложбин и оврагов потянутся отряды мертвецов. Они не знают, что сегодня некому поднимать на них мертвых. А пока это поймут, у него будет время сотворить то, что задумал.
И Маланич опять вглядывался в видимые во мраке стоячей воды очертания прежней усадьбы, опять будто примеривался, где стоит изба со Святославом. Ветви дуба подле него почти нависают над ее покрытой дерном шатровой кровлей, вверху виднеется широкое отверстие – продух для выхода дыма. Продух был открыт, как всегда делают, когда нет дождя или снега, когда погода позволяет дыму выходить наружу. Маланич внимательно оглядел его, хотел и внутрь заглянуть да углядеть, где ложе Святослава. Но отчего-то не смог. Это его подивило. Он попробовал еще раз, но опять не сумел. Вода гасла, очертания исчезали. Что-то внутри избы не давало проникнуть туда чародейству Маланича. Он подумал и решил, что все из-за проклятых христиан. Раньше их тут сразу же убивали безжалостно, но теперь собралось немало. Маланич подозревал, что именно их молитвы и развернули змея. Как же он это не учел ранее? Они не учли… Теперь все учитывать и решать предстоит ему одному. Последнему настоящему волхву древлянской земли, последнему умеющему ворожить кудеснику. Но он справится. Ибо знает чары, чтобы усыпить христиан, и тогда они не смогут молиться. А без их молитв, как он надеялся, он сделает все, как и задумал.
Однако в одном колдун ошибался. В расположенной подле старого дуба избе, выбранной для обитания маленького князя, не было никого из христиан. Там находились пара прислужниц Ольги, старая нянька Святослава, была и сама княгиня, сидевшая как раз в светлом пятне под продухом и ласково разговаривавшая с устроившимся на ее коленях сыном. И была там Малфрида. Ведьма расположилась на лежанке за груботканой занавеской, голова ее покоилась на валике из свернутых шкур, под которыми она хранила свою суму-калиту со страшным и преданным оберегом. Именно эта ссохшаяся кисть Кощея и не допустила к охраняемой хозяйке чужое чародейство.
Малфрида не вслушивалась, о чем разговаривают Ольга со Святославом, лежала, отвернувшись к бревенчатой стене. Последнее время она чувствовала себя неважно, ломило спину, слабость одолевала, напрягался живот. И так уже второй день. Женщины говорили, что время ее на подходе. Ах, скорей бы! Всегда отличавшейся отменным здоровьем древлянке было неприятно ощущать свою немочь. Надо же, ранее, когда она носила под сердцем Малушу, она ничего такого не чувствовала. Тогда в ней было иное отношение к ребенку, она любила его, наслаждалась ощущением зреющей в ней новой жизни, хотя и была предупреждена, что дитя придется отдать на воспитание волхвам. А это дитя, невесть от кого – оно было для нее напоминанием того, что с ней сделали соплеменники, напоминанием об их жестокости, об унижении, о боли… о разбитой любви. Ибо Малфрида уже не надеялась, что когда-нибудь они будут со Свенельдом вместе, даже с равнодушием относилась к его сближению с княгиней. К самой же Ольге она испытывала некое подобие расположения, ценила ее заботу о себе, даже ощущала вину оттого, что не может как следует помочь той в ее трудах. Вон люди твердят, что у княгини есть собственная чародейка, а от нее проку, как от треснувшего горшка. Вот когда она избавится от этой изводящей изжогой и болями в спине тяжести, тогда она вновь… Ах, как же хотелось этого «вновь»!
Устав томиться от безделья, Малфрида откинула край занавески, смотрела, как Ольга, достав гребень, пыталась расчесать вихры сына, но мальчонка крутил головой, уворачивался, что-то стал говорить матери, рубя по воздуху маленькой ладошкой, как будто что-то неимоверно важное хотел сказать, как солидный муж, как воин, а она тут со своим гребешком. Малфрида усмехнулась. Святослав был забавным. Не диво, что Ольга так любит его. Но для княгини сын еще и надежда на власть, на свое главенствующее положение. Понять можно.
Послышались шаги, шкура на проеме двери откинулась, и в избу вошел Свенельд. В сторону, где лежала его боярыня, не посмотрел, покликал Ольгу. Свенельд мог справиться и без княгини, благо, что его уважали в войске, однако он всегда звал ее на сходки, словно хотел показать, что она тут главная. И Ольга тут же оставила сына, подошла. Они негромко переговаривались, Малфрида расслышала, что говорил ее муж: дескать, пока воинство воодушевлено после слов Святослава, пока не думают об отходе да затяжной войне, следует начать готовить их к мыслям о приступе. Пусть Ольга им скажет об этом, а его верные люди будут все время твердить про необходимость захвата Искоростеня, про то, что войну можно закончить, как только они возьмут древлянский град. Да и то, что Искоростень пострадал от огненного Трехглава, не следует забывать, нельзя позволить, чтобы вновь обстроились да подготовились к осаде.
Так за разговорами они и вышли. Но вскоре в полуземлянке появился новый гость – Малкиня. Малфрида обрадовалась ему, даже стала подниматься, кутаясь в теплую пушистую шаль из пуха местных коз, но ведун сделал ей успокаивающий жест и перво-наперво подошел к Святославу. Он принес маленькому князю подарок – вырезанную из древесного корня лошадку. Подарок понравился Святославу, он стал играть им, как будто коняшка легко и красиво гарцует по воздуху, цокал языком, изображая звук подков, дивился, как в свете лучины увеличивается тень игрушки на стене. Увлекся, и Малкиня потихоньку подошел к Малфриде. Она улыбнулась ему. Она сейчас редко кому улыбалась, но верный друг Малкиня всегда мог рассчитывать на ее расположение и добросердечность. Даже прислуживавшие Ольге и заодно и ее беременной чародейке женщины это заметили, шептались в своем углу.
Малкиня сел на полагающем расстоянии от беременной боярыни, поведал ей новости, сообщив и про то, о чем говорилось на сегодняшней сходке. Малфриде это было интересно, но не особенно взволновало. Она опять ощутила, как сильно потянуло в спине, отдалось болью внизу живота. Она сжала губы, стараясь, чтобы в полумраке избы Малкиня не заметил этого. Хотя полумрак сейчас был не такой и плотный: лучину жгли скорее по привычке, а основной свет поступал в открытую отдушину в кровле. Он светлым столбом попадал в помещение, высвечивая даже своды кровли. Древляне всегда так строились, поднимая кровлю повыше для лучшего отвода дыма.
Малкиня резко умолк на полуслове.
– Что? – спросила Малфрида.
И сама поняла – что. Он уже не впервые обращал внимание на ее калиту, лежавшую в изголовье за свернутыми шкурами. Итак, опять заворочалась эта неугомонная лапа. Малфрида вспомнила, как ранее ее сперва пугала, потом раздражала эта неуемность сухой высохшей конечности. Теперь она привыкла, поняла, что люди не особо придают этому значение, как будто ведьме княгини и полагалось таскать с собой какого-то упрятанного в мешочек калиты зверька. А вот Малкиня знал, что там, его это волновало. Зато теперь, благодаря Кощееву оберегу, она могла скрывать от ведуна свои помыслы. От этого ей с ним было даже легче, не досаждало ощущение, что от него ничего не укроешь. И все же порой думалось: уж не притворяется ли Малкиня? Он пусть и открытым кажется, а хитер. И Малфрида, чтобы проверить ведуна, стала думать о нем… Всякое думать. И то, как хорош стал Малкиня, какие у него умные ясные глаза, как он раздался в плечах, возмужал. И еще о том, что ей нравится, какой он чистюля, вон волосы чистые и вымытые, расчесаны гладкой русой волной. Иные вои в этих походных условиях да в постоянных схватках забыли и что такое лицо умыть, бородами до скул заросли. Понятное дело, не до того воям, когда то древляне напирают, то нежить подбирается. А вот Малкиня всегда находил время, чтобы придать себе достойный вид. И это несмотря на то, что он стал сражаться не менее иных – откуда и умение у него взялось, у неженки? Вон его даже Асмунд хвалил, говорил, что у молодого волхва прирожденная ловкость есть. Правда, когда при ясном свете дня приходится с древлянами сражаться, Малкиня никогда не воюет, зато ночью… О, ночью страшное тут творится, люди сами дивятся, что уже стали привыкать к схваткам с мертвыми. Кажись, ничего страшнее этого и нет, а вон же, воюют. Да еще и мертвых своих жгут. Запах паленого мяса уже стал привычным. И Малкиня им помогает, стягивает к огненной краде изувеченные тела. А потом все же, как бы ни устал, идет отмывается от крови. Неженка. Раньше-то волхвы его воспитывали, потом в тереме князя обитал бесхлопотно. И вот же каков стал – сильный, уверенный, ладный весь. Такого поцеловать порой хочется, запустить пальцы в его шелковистые волосы, коснуться губами сильной шеи, там, где тесемки его грубой куртки с бляхами расходятся, а кожа у волхва нежная-нежная…
– Что ты так смотришь?
Заметил все же.
– А ты угадай!
Он вдруг отвел глаза, смутившись, покраснел, как девушка. Надо же, и смазлив вон, как девица, и смущается, а Малфриду влечет к нему, как никогда ранее. Вот только… И едва не застонала, так потянуло болью. Но не подала вида, перевела сдерживаемое дыхание и спросила об ином:
– Когда все это окончится… Ведь закончится же когда-нибудь! Ты что тогда делать будешь, Малк? – назвала его прежним именем.
– Уйду.
Он сказал это так твердо, словно давно уже все для себя решил.
– Не смогу тут оставаться. Я со своими воевал… пусть и с мертвыми. Скажи кто ранее, что такое случится, – не поверил бы. Сам себя предателем чувствую. Но… Мне теперь и места нигде нет. И у ваших я чужой, и у своих. Но главное, чтобы этот ужас прекратился.
Лицо его вдруг словно окаменело, стало напряженным, а глаза расширились, как будто видел перед собой нечто ужасное.
– Такое зло… Малфрида, ты даже не представляешь, какое там зло.
– Так уж и не представляю. Я вон тоже змея видела. Тоже испугалась.
Они помолчали. Потом Малкиня ушел. Малфриде сразу грустно без него сделалось. Она гордилась им. Он знает, что надо делать, хотя сам еще не осознал того. А вот она… Вот когда родит, когда вернет свои силы, уж тогда она!.. И всплыло в памяти ненавистное лицо насильника Мокея. Разыщет уж гада, где бы ни был! И Маланича злобного тоже разыщет! И других! Всем от нее достанется. Попомнят ее!
Когда уже смеркаться стало, вернулась Ольга. Взяла приготовленное на очаге мясное варево, одну миску для себя, другую для сына. Но огляделась и отправила служанку разыскивать пострела – опять куда-то убежал. Здесь, в огражденной крепкими тынами усадьбе, за него нечего было опасаться, сегодня вон даже помог, да еще как. Но Ольга уже твердо решила при первой же оказии отправить сына в Киев. Об этом и сказала, отдавая вторую миску Малфриде. Села рядом, они стали беседовать, такое теперь водилось между ними. Причем разговаривали не как кудесница и княгиня, а просто как две женщины, которые могут понять друг друга.
– Тебе давно надо было Святослава услать, Ольга, как только поняла, что неладно тут, – говорила Малфрида и при этом старалась вкушать пищу так же аккуратно и красиво, как ела княгиня. Ишь как осторожно ложку к губам подносит, много не зачерпывает, капли не проронит, не чавкнет, жует с закрытым ртом. Ответила, только прожевав:
– Я как чувствовала, что Святослав мне тут пригодится. Вот и пригодился сегодня, опять показал себя князем. – И добавила с гордостью: – Такого князя на Руси еще не бывало!
Лицом прямо светится. А Малфрида подумала: каково это так любить свое дитя? Хотя вон Ольга тоже Глеба не сильно жалует. Значит, всякое возможно.
Спросила о другом:
– Может, и мне лучше уехать? Зачем я тут тебе брюхатая? Одна морока со мной.
Ольга быстро повернулась. Белое покрывало на ее голове натянулось от резкого движения. Она тоже всегда выглядит аккуратно и ухоженно, как княгиня, ей так положено.
– И ты оставить меня хочешь? Ты ведь помогла, найдя чародейские родники, многих это подняло на ноги. Да и верят в тебя люди.
– Верят? А я сама в себя уже не верю.
Это так. Долгое отсутствие чародейства делало ведьму неуверенной. Но и какой-то чуткой, душевной. Вон Ольга сказала доброе слово – и на сердце легче стало.
Когда Ольга ушла, Малфрида долго сидела, упершись в поясницу руками – так меньше тянуло. Сама себе она казалась неуклюжей, как колода. Ох скорей бы! Сама знала, что уже скоро. А потом как?
Только подумала об этом, и опять шорох за спиной. Вот лапа Кощея ворочается, словно вместо Малкини научилась мысли ее угадывать. Вон она и поможет. У них даже как будто некая связь установилась. Малфриде казалось, что при помощи лапы она ощущает свою связь даже с Кощеем. Это было так странно… так отвратительно… но уже становилось привычным. Знала, с кем связывалась. Но ведь ведьмой стать хотелось очень сильно! А Кощей ей поможет. Неизвестно почему, но поможет
Ночью Маланич поднялся на заборолы. Вдыхал холодный сырой воздух осенней ночи. Осень… А он ее как будто и не заметил. Ни буйства красок, ни грибной поры, ни того охотничьего азарта, который так горячит кровь в полном дичи древлянском краю. Но одна охота у него сегодня все же состоится. Удачная охота. Он был полон до краев силой и твердо верил, что все у него сладится.
Сзади послышались шаги. Подошли сразу несколько воев. Поступь уверенная, но и легкая одновременно, почти неслышная – так умеют ходить только древлянские охотники в своих кожаных постолах. И все же Маланич сразу догадался, кто подошел.
– Что, не доверяешь мне, Мокей вдовий сын? Стражу привел?
Мокея в последнее время стало раздражать, что его так называют, словно он просто безотцовщина. Отец-то у него был, да еще пришлый христианин, но подобным родством не похвалишься. Древляне все сильны родами, в каждом считают своим прародителем то дикого зверя, сильного да разумного – лося, волка, медведя, а то и дерево священное – ель, бук, березу. Так и говорят: мы рода светлой березы или мы вепря сильного потомки. А он – вдовий сын, да вдовий сын. Правда, в последнее время его стали все чаще величать Мокеем Рьяным. Ему это нравилось. А этот волхв опять про безотцовщину ему напоминает.
– Ну что, кудесник? Сгодишься ли еще на что? Или пинка крепкого тебе дать, чтобы разохотился?
Сопровождавшие его воины дружно заржали. Совсем стыд потеряли, над волхвом измываться. Ну он им сейчас покажет.
– Отойдите, – спокойно сказал кудесник. И когда они с места не двинулись, добавил: – Раз предупредил, больше не стану.
– Предупредил, предупредил, – ухмыльнулся Мокей. – Давай дело делай.
Он и сделал. Резко выгнулся, раскинув широко руки, потом так же резко согнулся, ссутулился. И полился из волхва голубоватый светящийся дымок-туман, скрывая очертания фигуры. И как бы ни был Маланич погружен в сплетение особого заклинания, однако уловил, как охнули, отскакивая, воины. Кто-то даже прочь побежал. Что ж, знайте, с кем дело имеете. Это вам не скопом на обессиленных после чародейства кудесников нападать.
От радости превращения Маланичу даже кричать хотелось. Но вместо этого заклокотал пронзительно и громко – глотка-то у него была уже не человечья. И руки уже были… не руки, а длинные оперенные крылья. Ох, как же он легко взмахнул ими, как умело, как будто всю жизнь был птицей, взлетел светлым ушастым филином. Теперь он видел, как они пятятся, он же круг над ними описал. И резко стал снижаться.
Обычно филины на людей не нападают. Но Маланич был не обычным филином, вот и позволил не до конца замершей в теле филина человеческой душе получить то, чего желал. Налетел быстро на одного из отступавших в страхе воинов… даже еще узнал его – Мокея. И сильно чирканул по лицу когтистыми лапами, зычно и торжествующе закричал и стал подниматься. Описывая круги, видел, как завопил, прикрывая ладонями лицо, Мокей, упал на колени. То-то тебе, вдовий сын, предупреждал же, чтобы держался в стороне. А филин, она птица глупая да хищная, чего от него ожидать?
Запах свежей крови на когтях лохматых лап был приятен, он будоражил. Филин сильно взмахнул большими крыльями, набирая высоту. Огромный получился из него филин, Маланич сам того захотел. А кто в темноте узрит, что уж больно крупная птица из кудесника вышла? Да никто. Ночь-то вон какая темная да туманная.
Ночь и в самом деле была черна. Только не для хорошо видевшей во мраке ночной птицы. Он же летел над лесом и все видел. И стал различать, что над самим Искоростенем царит полный мрак, но в стороне, там, куда он направлялся, явственно ощущается, что побывал Перун. Туман сглаживал все очертания, но все равно было видно, что над слоями тумана величественно царит ясная, круглая луна. Маланичу это не понравилось, он приспустился, ловко летел между деревьями, закричал пронзительно и протяжно. Ох, хорошо!
В лесу лунный верхний свет переливался, струился белыми потоками вперемешку с тьмой, облекая ели и уже ронявшие листву буки некими зыбкими сугробами. И запахи… Запахи сырости и лесного зверя, запахи… запахи человека!
Это сразу вернуло оборотня Маланича к человечьей мысли, насторожило. Они прятались там, в лесу, где давно в схватках был вытоптан подлесок и где русичи таились в засадах, ожидая, не направит ли Искоростень на них свое страшное мертвое воинство. Не направит. И не за тем следите, олухи, не там вас сегодня ждет беда. А беда вот она – проносится темной тенью между выступающих в тумане стволов, ухает так пронзительно, что впору за обереги хвататься да взывать к богам. Ну да сегодня даже ваши жалкие упоминания бога не помешают огромному филину проникнуть в сердце вашего лагеря, похитить того, что и был сердцем этого похода, – маленького непутевого мальчишку, которого вы, витязи неразумные, так опрометчиво признали своим князем.
Маланич еще с высоты разглядел костры и частоколы вкруг Малино. Осторожно стал спускаться к росшему среди укреплений дубу. Дуб – дерево Перуна. Русичи и чтят Перуна свыше всех иных богов. Но где ваш Громовержец в этом осеннем тумане? А чародей, наделенный силой Чернобога, вот он, здесь!
Маланич выбрал одну из толстых раскидистых веток, опустился неслышно. Старый дуб еще не обронил свою твердую шуршащую листву, скрыл за ней огромного светлого филина. Птица вращала головой, различала сквозь ветви отблески костров, силуэты людей внизу. Большинство из них спали, но были и такие, кто бодрствовал. Ничего, сучьи выродки, помет сорочиный, скоро вы все уснете.
Ворожить, когда ты в образе другого существа, более чем сложно. Но не для сильного чародея. И он колдовал, клекотал, разевая крючковатый клюв, тарахтел подергивавшимся горлом. Заклинания выходили странные, птичьи… но выходили. Дрема, блуждавшая невидимкой среди живых теплокровных, вдруг стала разрастаться, становилась темной, окутывающей, утихомиривавшей, заполонявшей все вокруг. Домашний дух, она покорно подчинялась птице-колдуну, приказавшему ей стать тут полновластной хозяйкой.
Людям увидеть дух Дремы не дано. Но его видел филин. Легкое колебание, незаметное обычному глазу, тягучесть воздуха, тишь находящая. Разве это увидишь? Увидеть можно было иное: как стихали, словно замедляясь, разговоры, как подступила тишь, как заваливались только что разговаривавшие у костра воины, осели стражники на заборолах, позасыпали, облокотившись на длинные копья, дозорные. Филину показалось, что один из сидевших ранее у костра воин пробует привстать: резко, точно борясь с неимоверной тяжестью, выпрямилась высокая фигура худого витязя в длинной кольчуге, воеводы не иначе, как руку поднял, дернув себя за длинный седой ус, как будто рассчитывая этим прогнать сонливость. Но полновластная Дрема уже растеклась в воздухе, общее оцепенение повлияло и на упорного воеводу. Он склонил на руки седую голову с залысинами, уснул даже сидя, слегка покачивался во сне. Тихо стало. Все, кажись, больше никто не шевелится. Пора.
И уже не пытаясь подавлять рвущееся наружу торжество, филин закричал долго и протяжно, заклекотал пушистым от перьев горлом, зашелся долгим пронзительным хохотом ночной птицы, так часто и привычно звучавшим в древлянских лесах из мрака ночи, а сейчас словно торжествовавшим, что нет такой силы, какая разбудит оцепенелых под властью духа Дремы.
Сильно захлопав крыльями, филин тяжело взлетел, описал над притихшим станом широкий круг и устремился туда, где в продухе давно примеченной избы светлело от горевшего внутри огня. Ох, как же противно пылали дрова, как раздражающе драл горло их дымный запах! Какой бы обычный филин отважился прорваться в продух, откуда веяло этим – жаром горящих дров, теплом человеческого жилья, запахами застарелой стряпни и человеческого дыхания. Но этому белому филину все было нипочем: сложил крылья и как поднырнул под скаты дерновой кровли. Отверстие с откинутым творилом было как раз такое, чтобы пропустить огромную птицу.
Малфрида так и не поняла, что происходит, но ей было неудобно и даже больно, так ее трясли.
– Да отвали ты, постылая! – заворчала сонно, когда эта мерзость почти вскинула ее, удерживала на подкашивающихся ногах. Так хотелось опять упасть на мягкие шкуры, на приятно шуршащее под ними свежее сено. Не позволили. И Малфрида все же открыла глаза.
Она поняла, что стоит у откинутой занавески, а эта когтистая лапа трясет ее, став почему-то куда больше, чем ранее, сильно держит ее. Вроде бы все тихо – вон спят все. Ольга почему-то на полу. Это удивило Малфриду, и она окончательно очнулась от дремоты. И тут же поняла, что что-то происходит. Что-то необычное и зловещее. Порывы воздуха, мелькание света и тени, всполохи огня, чье-то темное и недоброе присутствие. Звуки вверху…
Малфрида резко вскинула голову и увидела, как огромный светлый в рябинку филин медленно и упорно поднимает к продуху в крыше покорно обвисшее тело Святослава. Она закричала. Сперва просто вскрикнула, пораженно и испуганно, потом с яростью.
Филин только зыркнул, чуть повел головой в ее сторону, и Малфрида увидела, как искра сверкнула в его желтых страшных глазах. Клюв раскрылся, как будто в крике, но и показалось одновременно странное: если бы птицы могли ухмыляться, Малфрида бы решила, что он ухмыляется – торжествующе и злобно. В следующий момент раздался пронзительный и оглушающий хохот филина. Малфрида на миг сжалась, отступила, испугавшись так, как давно не пугалась. Дрожь проняла при мысли, что эта странная птица как будто узнала ее, как будто торжествует. А еще поразило, что от подобных криков и шума никто не проснулся. Все спали как неживые, словно Дрема всех свалила и связала с необычной для нее силой.
Но, отвлекшись на проснувшуюся чародейку, филин немного отклонился в сторону, его большое крыло зацепило кровлю, сверху посыпалась зола, но и сама птица со своей ношей не смогла вылететь. Забила огромными крыльями, опять описала круг под стрехой, медленно и неуклюже, отягощенная своей ношей. Святослав бессильно висел, удерживаемый за складки рубашки на груди, голова по-прежнему откинута, руки и голенькие ножки чуть покачивались. Да жив ли еще маленький князь? Он не двигался, покорившись этому наваждению и чародейству. Ибо Малфрида уже не сомневалась, что вокруг разлиты немалые чары и только подвластная иной силе когтистая коричневая лапа другого чародея оказалась способна сопротивляться волшебству.
Рука Кощея по-прежнему удерживала ворот Малфриды, сжавшись в кулак. И ведьма, считая себя ее хозяйкой, сделала что могла. Быстро отцепила от себя и, направив в сторону филина с ребенком, приказала:
– Задай ему!
Она и не ожидала такой реакции: рука так и рванулась, взлетела, схватила филина за крыло, швырнула об стену. Малфрида только и успела кинуться туда, куда падал мальчик, успела поймать и тут же вскрикнула – таким он показался тяжелым, а от рывка заболело внутри нее и по ногам потекло горячо и мокро.
В какой-то миг, оцепенев и стеная от боли, она даже не видела, что происходит. Поняла только, что Святослав зашевелился, потом вскрикнул. Кричал еще кто-то пронзительно и страшно, все вокруг грохотало, падали стоявшие на полках горшки, все опрокидывалось. И вопли – страха, ужаса, боли, визг женщин, громкий голос Ольги.
В какой-то миг Малфрида почувствовала, что у нее забирают Святослава, прижала его к себе, но потом поняла, что рядом Ольга, и разжала удерживавшие мальчика руки. Ольга тут же подхватила сына и кинулась прочь. Малфрида, стеная от резкой боли и сильнейших, распирающих внутренних толчков, попыталась подняться. И увидела… Страшно мечущийся комок то ли перьев, то ли окровавленных частей одежды, волос… седых, длинных, спутанных с перьями и кровавыми потоками. Это был уже не оборотень-филин, но еще и не человек, что-то большое и страшно изувеченное. Оно еще было живым, все еще боролось, но в него врывалась, раздирала, рвала со страшной силой оберегавшая свою хозяйку Кощеева рука. Она была похожа на когтистого паука, который просто вонзался в тело волхва, проникал в него, убивал.
Потом она вернулась к хозяйке, даже сообразила скрыться, когда в избу стали вбегать разбуженные шумом и криком кмети. Увидев нечто окровавленное и изорванное на земляном полу, они в первый миг не решались подойти. И первой приблизилась Малфрида. Пошатываясь, придерживая мокрый и тяжелый подол рубахи, опираясь рукой на стену, она подошла туда, где через перевернутую, залитую кровью прялку было перекинуто изувеченное тело верховного кудесника древлян. Разорванное, как тупым ножом изрубленное тело было так ужасно, что Малфрида не сразу признала в нем своего врага. Голова почти оторвана, в слипшихся от крови волосах торчат светлые перья. Но лицо осталось почти нетронутым, только забрызганным кровью. Оно было спокойным, как у всех мертвых, хотя Малфрида могла бы поклясться, что еще миг назад его искажал дикий ужас, а теперь застывало прямо на глазах, расширенные черные глаза гасли.
«У меня стало меньше на одного врага», – успела подумать Малфрида, прежде чем прямо бросилась на стену, спасаясь от собственной рвущей боли.
Малфрида заснула еще в сумерках, когда тянущая боль в спине стала не так донимать. Никакого чародейства она не чувствовала, спала сладко и тихо, дышала ровно и глубоко. Так же тихо спали в другом углу на полатях две прислужницы, как обычно, уложив между собой маленького Святослава – согревали и охраняли.
Ольга в тот вечер долго не ложилась, сидела у открытого очага, расчесывая свои длинные русые волосы, смотрела, как по угольям пробегают язычки пламени, то хмурилась, вспоминая, как ее воеводы обговаривали предстоящий штурм Искоростеня, то вдруг начинала тихо улыбаться. Она не удержалась сегодня, она первая поцеловала Свенельда. Это потом, после сходки, когда Свенельд как обычно проводил ее и они какое-то время стояли в тени старого дуба за избой. Сперва разговаривали негромко, все еще о делах, потом умолкли. Княгиня в темноте видела высокий силуэт своего ставленника, он молчал, и она чувствовала его взгляд. И вдруг подумала, что она сама не раз посылала его на смерть, что и он, ее сокол ясный, может погибнуть при взятии града древлян. Это война, и Свенельд рисковал не менее других. Но от мысли, что с ним может что-то случиться… Она жила в постоянном опасении за него, казалось бы, должна была уже привыкнуть, да и давно научилась держать в кулаке свое сердце. Но в тот миг вдруг не сдержалась, быстро и порывисто обняла его и поцеловала – страстно и нетерпеливо. И тут же хотела скрыться, да вот только варяг успел удержать. Ответил на поцелуй с таким жаром, что Ольга на миг забыла обо всем, и о жестокой войне, и о том, что им никогда не быть вместе. Это был только их миг, и они целовались долго и упоительно. Ольге казалось, что она не правительница, давно живущая, умудренная опытом, умеющая все взвесить и рассудить, а шальная девушка, которой хочется довериться сильному мужчине, подчиниться, нырнуть с головой в водоворот омута Лады. Хорошо, что кто-то тогда шел мимо, это заставило Ольгу опомниться, вырваться, скрыться в занавешенном шкурой проходе, даже тяжелую дверь потянула на себя, словно ставя между собой и шагнувшим следом Свенельдом преграду. Он понял, он всегда был понятливым. Постоял какое-то время за порогом и пошел прочь.
Сейчас вспоминать о том было сладко. Все дела да заботы – и вдруг краткий миг ослепительного счастья. Может, поэтому ей и не спалось. Еще миг назад не спалось, а потом вдруг словно исчезла, погрузилась в тяжелый сон, почти осев с чурбана, на котором сидела, легла мягко и беззвучно на утрамбованный земляной пол, повалившись щекой на свои растекшиеся волной блестящие волосы.
Княгиня уснула и не видела, как над огнем вдруг мелькнула бесшумная тень, языки пламени заметались от взмаха огромных крыльев, и большой светлый филин беззвучно описал круг под закоптелой высокой кровлей. Его тень от света огня показалась совсем огромной, широко раскинувшиеся крылья закрыли собой все и всех. И княгиню, расслабленно и неподобающе лежавшую прямо у очага, и занавеску в углу, где спала ее беременная ведьма, и просторную, крытую медвежьей шкурой лежанку, где похрапывала одна из служанок, а другая и во сне прикрывала рукой маленького князя.
Святослав спал между ними, разбросав ручонки, одна рука будто отталкивала храпевшую бабку, другая лежала поперек склоненной во сне головы другой. И ножку небрежно откинул так, что она покоилась на широком бедре здоровенной прислужницы-няньки, розовея маленькой голой пяточкой в отсветах огня. Вот на нее и обратил внимание бесшумно круживший под сводом у отдушины большой белый филин. Сперва, правда, он и не заметил мальчонку между бабами, он над Ольгой кружил, даже спустился, размахивая над ней большими крыльями, захлопал ими, а его желтые круглые глаза, разделенные узким зрачком, остро сверкнули, отражая пламя. Казалось, сейчас камнем падет на бесчувственную в колдовском наваждении-сне княгиню, но все же не тронул, вновь описал по широкой избе круг, теперь совсем низко, даже задел в полете крылом занавеску, за которой спала Малфрида, пролетел дальше и уселся на лопаску прялки в углу. Вращал головой, его горло клекотало, круглые большие глаза всматривались, пока что-то не привлекло его внимание. Некий шорох за занавеской. Но тут же он заметил и то, что было ему нужно: светло розовевшую вскинутую босую ножку князя. Филин тут же взлетел, завис над ложем, его скрюченные лапы, словно умелые когтистые кисти, потянулись к накрывавшей княжича руке няньки, потянули за рукав, отбросили в сторону. Теперь мохнатые когтистые лапы филина уже тащили мальчика за рубашку, поднимали, головенка Святослава откинулась во сне, когда огромный филин, споро работая крыльями, стал поднимать его бесчувственное тельце.
Колдовской сон не позволял людям услышать хоть звук – ни шорох, ни хлопанье крыльев, от которого колебался воздух в избе, ярче вспыхнул и заметался огонь в открытом очаге. В этих звуках растворился и еще один – шуршание и какой-то негромкий треск, с каким выбралась из калиты коричневая засушенная рука Кощея. Пробежалась на тонких когтистых пальцах по телу спавшей ведьмы, нечаянно – а может, преднамеренно? – царапнув ее по лицу. Но Малфрида от этого лишь заворочалась во сне, нахмурилась. И почти охнула, когда коричневая лапа схватила ее за ворот рубахи, тряхнула так, что у древлянки запрокинулась голова, замоталась из стороны в сторону.
Кощеев оберег предупреждал об опасности, о присутствии рядом чужого чародейства. Лапа не могла думать, она знала только, что должна упреждать ту, кого надлежало охранять. Кому тут грозила опасность – мертвая конечность не знала, а вот скинуть чары со спящей женщины обязана была.
Все остальное она помнила смутно. Кто-то убегал, потом возвращались, суетились мужчины, потом рядом оказался Малкиня, и Малфрида почти повисла на нем, когда он уводил ее из опустевшей, забрызганной кровью с рассыпавшимися повсюду перьями избы.
Кто-то звал Свенельда, но вместо него рядом оказалась Ольга.
– Милая моя, ты ведь сына мне уберегла!.. А говоришь, еще сил у тебя нет. Вон какого оборотня погубила.
Ну не говорить же было Малфриде, что ей помогли его погубить. Поэтому сказала другое:
– Мне бы укрыться где. Ну не на глазах же витязей рожать?
Ольга тут же подхватила ее, куда-то повела, почти потащила вместе с Малкиней.
Потом было все, что и должно быть. Суетились женщины, грели воду, Ольга сидела рядом, держа чародейку за руку, порой ласково что-то хорошее говорила. Малфриде были в радость ее слова, ей было так плохо, что доброе слово сейчас много для нее значило. Она так хотела скорее родить этого ребенка… Только уже подзабыла, как это больно.
Княгиня огладила ее лоб влажной ветошью.
– Ты продержись еще немного. Вижу, скоро уже, у тебя хорошо получается. А потом у тебя будет дитя. А еще я дочку верну тебе, Малушу. Она в безопасности, у меня она. Свенельд велел о ней позаботиться.
Иного бы она не сказала, не хотела сообщать, что Свенельд по сути бросил их с Малфридой дочь на попечение княгини.
Малфрида каким-то краем сознания поняла, что так Ольга хочет ее отблагодарить. Даже слушала, что Ольга говорила, как хорошо живется у нее Малуше, что девочку растят в холе и тепле. Боги, о том ли сейчас Малфриде было думать!
Что еще происходило, она понимала с трудом. Поняла, что в лагере оживление, что уже и день настал, что Ольгу зовут. Она не хотела отпускать ее руку, ей казалось, что силы Ольги ей помогают. И очень обрадовалась, когда княгиня опять вернулась.
И наконец ей стало легче. Вот и все…
– Сын родился! – услышала она голос Ольги. – Малфрида, у тебя крепкий и здоровый сын!
Княгиня держала его перед древлянкой, уже завернутого в пелены. Вернее, как поняла Малфрида, в рубаху Свенельда – у кого же еще может быть такая щегольская яркая рубаха? Так по покону положено, укутывать новорожденных мальчиков в рубашку родителя. Однако ее сын не был зачат от Свенельда. Неужели он дал рубаху? Или Ольга подсуетилась выполнить обычай и сама взяла?
Но сейчас Малфрида особенно не думала об этом. Сейчас она просто смотрела на сморщенное красное личико своего сына и испытывала радость оттого, что видит его. Ее заполонила нежность, сама не заметила, как протянула к нему руки.
Но едва Ольга подала его, как вдруг Малфрида отшатнулась, даже закрыла лицо руками, закричала:
– Нет, нет, уберите его! Унесите!..
Она повернула голову к стене, заставляя себя смотреть только на видневшийся среди плотно пригнанных бревен мох. Это был не ее ребенок. Он был уже обещан другому, его надо было отдать. Особенно после того, как тот, кому она обещала сына, спас ее, выполнив условия их сделки, оберегал ее. Теперь же черед ведьмы выполнить обещанное. И как можно скорее, пока не иссякла ее решимость.
И все же из ее глаз полились слезы, глупые, медленные, непрошеные. Ведь всегда знала, что так будет, чего же теперь сожалеть. Откуда эта нежность к ранее так ненавидимому ребенку?
– Я справлюсь, – самой себе приказала она.
Где-то в стороне звучали приглушенные женские голоса, плескала вода, которой они обмывали новорожденного. Он чихал, негромко и слабенько, но как заголосил, слабости уже не чувствовалось.
– Богатырь будет! – уверенно сказала одна из женщин. И добавила через время: – Надо только ему кормилицу поскорее подыскать. Мать-то такая, что вряд ли его приложит к груди. Ведьма, одним словом!
Малфрида хотела только одного – чтобы ее поскорее оставили в покое. Она очень устала, а ей нужны были силы. Хвала богам, что ее усталости хватило, чтобы уснуть и ни о чем не думать.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 26 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 15
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps