Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 7

2018-01-03, 1:20 AM


Глава 7
За переправой через речку Тетерев начиналась древлянская земля.
Поезд княгини Ольги сделал тут последнюю остановку, перед тем как двинуться в этот чародейский, глухой край.
О чародействе княгине всю ночь рассказывали местные порубежные десятники. Мол, страшно на той стороне Тетерева, дико, жутью веет. Раньше все не так было, раньше они то и дело с местными древлянами сходились, приторговывали, на гулянки местных девок приглашали, обозы постоянно переправлялись по мосту. А теперь… Древляне ушли неведомо куда, а те, что появляются, вроде как и не люди вообще. Посмотреть – вроде люди, а как вглядишься – лица у них теперь диковатые и бессмысленные, как вырезанные на истуканах на капище, далекие от всего земного. Вот и стали гнать их прочь, а те, кто отважился пойти в тот лес за рекой, – сгинули. Да и если скотина забредала на ту сторону Тетерева, за ней из опасения не ходили, а сама она никогда не возвращалась.
Слушая все это, Свенельд только хмыкнул.
– У страха глаза велики. Порубежники, похоже, сами себя пугают. Скоро будут вздрагивать от всякого шороха и маму звать.
Но по Свенельду не поймешь, шутит он или серьезен. И когда он вечером вышел к переправе через Тетерев – к нему никто не захотел присоединиться.
Посадник смотрел на переправу. Некогда его стараниями тут перекинули мост – мощный, уже почерневший от времени, целиком сложенный из исполинских дубовых стволов. Теперь же посредине его зиял проем, – стражи разобрали кладку, словно надеялись так закрыть путь нежити с той стороны. Герои, ха! Завтра же он заставит их залатать пробоину, чтобы не бездельничали и не пороли напраслину. А то как им на тот берег перебраться, не вплавь же через реку пускаться с пресветлой княгиней?
Свенельд в душе не одобрял желание Ольги самой отправиться посмотреть, что творится у древлян. Но ее разве переубедишь! И если она кого и слушает, то только Малфриду. Но именно чародейка посоветовала Ольге пойти в поход, чтобы древляне убедились, будто княгиня по своей воле к ним едет, причем с малой дружиной. Тогда они поверят, что сладилось их сватовство, не будут волноваться, куда оба их посольства пропали. Иначе… Иначе они сами пойдут на Русь. Как с войсками, так и с помощью темных сил, которых у них нынче столько, что и сказать страшно. А Русь сейчас еще слаба, еще не собраны войска с отдаленных краев, еще мнят о себе что-то удельные князья. И пока надо выиграть время.
Посадник зол был на такие советы своей боярыни, но понимал, что думает сама Ольга. Если она покажет, что не боится древлян, ей дадут войска. Но сам он переживал за Ольгу, зная лучше других, насколько хитры и коварны древляне. Ведь не единый год был у них посадником. Да и с чародейством их недобрым сталкиваться приходилось. Даже сейчас, когда Свенельд стоял на берегу Тетерева, ему казалось, будто что-то глядит на него из лесного сумрака. Лес-то на той стороне… Ранее Свенельд в теплое время к древлянам не ездил, все больше в холодную пору, когда полюдье начиналось. Может, поэтому древлянский берег казался ему словно незнакомым, чужим, зловещим.
Лес на той стороне и впрямь выглядел неприглядно. У реки он зарос деревьями, любящими воду, – серым тополем, осокой, ивой. Но Свенельд помнил, что некогда там было открытое пространство, а ближе к чаще он сам еще в первый год посадничества повелел расчистить просеку, проложить большак. Но где теперь тот большак? Только деревянное изваяние Велеса Путевого в кустах указывало, где некогда начинался путь. Теперь же даже само изваяние божества дорог едва проглядывает из оплетавших его вьющихся растений, словно укутал его кто. А дальше…
Ладно, проберутся, прорубят путь. Не отступать же теперь. А все эти чары… Свенельд поежился. Его донимало ощущение, что за ним смотрят из сумерек чащи. Чей-то взгляд неторопливо и пристально обшаривал его лицо. В нем была какая-то равнодушная безжизненность, которая пугала сильнее всякой угрозы. Но Свенельд только тряхнул головой. Что ему все эти страхи! У него вон на поясе каленый булат меча. А против этого никакая нежить не устоит. Он это знал.
И все же когда рядом прозвучал спокойный голос, Свенельд вздрогнул.
– Ты тоже это чувствуешь?
Она, Малфрида. Стоит в своем багряном балахоне, обшаривает глазищами противоположный берег.
Свенельд криво усмехнулся.
– А тебе самой как на родину возвращаться?
– На родину? – удивилась она. – Ах да. Познает еще меня эта родина!..
Улыбнулась так, что во мраке только зубы сверкнули. Или клыки? Она ведь так и осталась ведьмой, вопреки всем его стараниям. Вон и брюхатая, а все равно веет от нее чем-то нелюдским.
Малфрида, как и Свенельд, ощущала это пристальное непонятное внимание. Казалось, сам лес глядит на нее сквозь завесу мелкой вечерней мороси. Можно и испугаться… но она не боялась. Этот лес не был ей враждебен, она была с ним почти сродни. А вот люди… древляне… соплеменники… морок их возьми! Она ехала к ним с той же целью, что и княгиня: отомстить!
– Завтра на рассвете тронемся, – различила она голос Свенельда.
– Хорошо, – кивнула Малфрида.
Глянуть на них со стороны, так и не скажешь, что супруги разговаривают: стоят чужие, далекие друг от друга. Все, что еще недавно их связывало, как быльем поросло. Но Малфрида помнила, как просила за него Темного… С чего бы это? – дивило ее теперь. Проснувшаяся в ней суть ведьмы уже не ведала той всепоглощающей любви, какая была присуща древлянке Малфутке. Да и Свенельд теперь чувствовал себя не мужем ее, не покровителем, какой мог защищать ее, сделать счастливой, а просто спутником, которого с ведьмой связывают некие общие дела. Она казалась ему чужой, отстраненной, но ведь и не обойтись без нее. И он заговорил о насущном: сказал, что к древлянам они возьмут с собой не более сотни дружинников – много брать не следует, но этого вполне хватит, чтобы охранять княгиню да выполнить то, что они решили. И основу их отряда составят люди черниговского воеводы Претича: он парень честный, на него можно положиться, да и нечего Претичу в Киеве толкаться, представляя там силу своего князя Тудора Черниговского. Претич, правда, ворчит, что его людей пешими взяли, когда каждый из них конник отменный. Ну да он в древлянских лесах не ходил: это не степи, даже не светлые дубравы северянской земли с исстари проложенными тропами. Поэтому верховыми в путь тронулись лишь немногие: лошадь пугается, чуя нечто неживое. Правда, неживое при свете дня вряд ли силу имеет, а они решили ехать только по светлому времени.
Тут Малфрида наконец подала голос:
– Ты не сильно надейся, соколик мой, что нежить у древлян теперь только во мраке появляется. В подвластном Морене краю и солнце-то мало проглядывает. Поэтому главное, чтобы Коста и другие волхвы достаточно в силе были. Пусть выспятся сегодня всласть, а завтра я им подскажу наговоры, которые отведут чары с нашего пути. А кметям, что своим, что Претича, вели взять с собой по головке чеснока и по горсти соли. Не самый сильный оберег от нечисти, но все же помочь сможет.
Сказала это и пошла туда, где подле сруба сторожевой порубежной башни ее дожидался Претич. Свенельд про себя отметил, что этот парень вьется вкруг его жены, но посадника это не задевало. Только немного удивляло, как прикипел черниговец к его боярыне. Причаровала, что ли? Может, и причаровала. Ведь Малфрида понимает, что со Свенельдом у них все окончилось, а ей, как любой бабе, свой мужик нужен. Так думалось Свенельду. И думалось вполне спокойно. Да и Претич ему нравился, не ругаться же с ним из-за какой-то брюхатой чародейки. А вот с кем бы Свенельд поговорил иначе, это с неким волхвом Малкиней. Некогда этот Малкиня вернул ему Малфутку, сам просил увезти подалее от древлян. Хитрый сукин сын! Обрюхатил бабу и посаднику подсунул. Ничего, Свенельд еще поквитается с ним. Уверен был, что этот волхв-советник князя Мала когда-нибудь попадется ему. Ибо если Свенельд и стал сторониться чародейки-жены, это вовсе не означало, что он простил обиду хитрому Малкине. Ведь если бы не Малкиня, если бы не дитя, какое носила Малфутка, Свенельд мог бы спасти ее от ведьминой судьбы. А теперь… Свенельд не знал, что делать, когда слышал в стороне развеселые смешки Малфриды и Претича. Для всех ведь она его жена, боярыня из Дорогожичей, она должна честь его рода блюсти, пока он не объявил ее свободной. Но как тут расстаться с ней, когда нужна она им с Ольгой?
А Малфрида уже и думать забыла о муже. Болтала с Претичем, выслушивала, как он рад, что к древлянам его взяли. Претич-то прославился своим умением со степняками сражаться, но ему любопытно и с лесным племенем повоевать. Этот молодой, рано выбившийся в воеводы парень явно нашел свое призвание в войне, он был отважен, ловок, он ощущал оживление и раж, если встречал опасность и мог проявить свою удаль. Жестокость войны его как будто не касалась.
– Я только одного не люблю – в тереме среди крынок с квасом да поучающих стариков прозябать. Вот тут уж скука меня берет, сонным становлюсь, толстею, тупею. А позови кто в дорогу, только свистни – жизнь сразу меняется. И несут меня крылья, словно соколом враз становлюсь. Но ты ведь поймешь меня, ты ведь побратим мой воинский, не забыла, чай? Я-то не забыл. Потому и радостно мне, что вместе едем.
Малфрида слушала его с улыбкой. Этот веселый парень со смелым взором и россыпью веснушек на молодом лице видел в войне только радость, не замечая ее страданий, война была его ремеслом. Вот он и старался стать в ратном деле мастером-умельцем, и получалось у него это, действительно получалось, раз в таких юных летах смог над людьми подняться. Ну да Малфрида его руку некогда видела, поняла, что путь его будет долог и прям, не свернет с него Претич. И милый он такой… такого и приголубить хочется. Но нельзя ей любиться до поры до времени, если хочет ведьмой оставаться. Она и так… почти не чародейка. Брюхатая баба… Причем сама не ведает, от кого это нежеланное дитя. Ну а то, что вспоминалось… Лучше бы и не вспоминать вовсе!
– Иди-ка отдыхать, хоробр, – вздохнула она, чувствуя в темноте ласковый взгляд Претича. – Посты вон проверь, и на боковую. Завтра долгий путь будет.
– Да какой там долгий, – отмахивался Претич. – Я ведь уже выспросил, что до городка Малино еще до полудня доберемся. А на коне… Эх, что за напасть пешими ходить, когда на добром коне мигом бы добрались.
«Не выйдет», – думала Малфрида, вглядываясь в темноту за рекой, где по-прежнему ощущалось чье-то пристальное внимание. Ночь была тиха, но ветви порой раскачивались, будто ветер шевелил. А Претич ничего не замечал. Ворчал: и воины почитай все пешие, а коней взяли только для княгини и для пары воевод, да еще и вьючных с собой тянут. Вот и будут шагать, мерить дорогу своими двумя. А там…
– Шел бы ты все же почивать, голубь сизокрылый, – взлохматила ему чуб Малфрида. – Аль не чуешь, что неладно в ночи этой?
Но Претич одно и ответил, что с ней ему ничего не страшно. Что знает ведь, какова она. Но все же послушно ушел, а Малфрида еще постояла, вглядываясь в сумрак.
Однако ночь прошла спокойно, лишь дозорные порой перекликались да вздрагивали, когда из темноты долетали крики ночных птиц. Утро же встало росистое и свежее, пахло речной сыростью, но хоть дождь не моросил. Когда по перекинутым через мостовой провал бревнам переезжали реку, филин ухнул в чаще, провожая рассеивающиеся сумерки, да дятел отстучал кому-то таинственное сообщение. Древлянский лес встретил их самым обыденным птичьим базаром, шумел листвой, да поскрипывали деревья, точно переговариваясь.
И все же лес за последнее время сильно изменился: от проложенного некогда большака и следа не осталось. Могучие дубы и буки словно сошлись, выпятив на дорогу толстые корни, березы и сосна наступали со всех сторон, подлесок стеной стоял. Приходилось прорубаться, расчищая тропу. А далее и вовсе бурелом пошел, путь был завален корягами, словно ураган промчался. И самое странное, что завал уже успел порасти травой, будто всегда тут лежал. Ближайший гридень Свенельда, Стоюн, указал воеводе на свежие следы когтей на стволе поваленного дерева.
– Никак медведь?
Свенельду все это не нравилось. Будь они без Ольги… Он огляделся, прислушался к лесу. Где-то в чаще проревел тур… или еще кто. Под кронами было сумеречно, комарье донимало, сырость пробирала, вокруг трава и колючки, земля совсем раскисла от дождей.
С завалом провозились долго. А как тронулись – опять путь перекрыли толстые рухнувшие стволы. Опять работали так скоро, как могли, но только для того, чтобы, проехав еще немного, снова столкнуться с препятствием.
– Древляне, что ли, проезд нам заваливают? – сокрушенно хлопнул себя по ляжке Претич.
Вновь возня с завалом бревен и коряг, опять задержка. Тут и рвавшийся вперед Претич понял, что конному отряду так просто не проехать. Знали древляне, как огородиться от соседей, вот и возятся дружинники. Пока одни таскают, другие стоят в дозоре, следят напряженно. Вроде и тихо все было, но отчего-то не по себе людям становилось. Каждому казалось, что лес вокруг живой.
Свенельд попробовал крикнуть, позвать кого. Его голос прозвучал так резко и громко в тиши леса. Даже звеневший поначалу в кронах птичий перезвон теперь смолк, и гнетущая тишина подавляла.
Опять поехали по узкой тропе, под нависающими влажными лапами ветвей. С каждым шагом лес становился все глуше, мощные деревья стояли так близко, как будто никакого большака ранее тут и не водилось.
Свенельд ощущал досаду: вот докажи теперь княгине, что некогда он сам следил за проложенным большаком, что ранее тут совсем близко стоял первый погост, еще при Олеге поставленный, куда свозили древлянскую дань. Теперь же Свенельд был уже не уверен ни в чем. Не было тут более привычного большака, где и конному отряду несложно было проехать, где волокуши с поклажей таскали, где путника встретить было столь же привычно, как в лесной долине Хрещатика под Киевом. Теперь же тут глушь и мрак, все заросло травой и мхами, какие в этой глухомани будто и солнца никогда не видели. Сучья в навалах бурелома торчали то как острые мечи, то будто руки утопленников. И все же, когда за очередным завалом блеснула вода небольшой лесной речушки, путники обрадовались. Ведь река – это уже путь, это движение, выход к поселениям.
Рано обрадовались. Ибо не успели и разойтись как следует, опять пришлось останавливаться: тропа вдоль реки была перегорожена почти сплетенными нависшими деревьями. Кмети ругались, вновь брались за топоры. Ольга, устав сидеть в седле, решилась сойти с коня, даже отошла с Малфридой чуть в сторону, смотрела бобровые запруды на лесной речке. Самих бобров хотела увидеть, однако Малфрида сказала, пусть не надеется:
– Бобры, как и лесная нежить, сейчас просто наблюдают за нами. Им любопытно.
– Что, неужто и нежить любопытствует? – попробовала отшутиться Ольга.
Малфрида смотрела куда-то в сторону, потом показала рукой. Ольга взглянула и… слова не могла молвить.
Там, в полумраке под деревьями, она явственно увидела странное: мелькали беззвучно в хороводе некие существа в легких рубахах бледно-зеленого цвета, почти сливавшиеся со стволами осин, между которыми они вели свое коло. Нечеловеческая легкость и гибкость была в движениях странных пляшущих силуэтов, но не было в их плясе радости и ликования. Еще Ольга могла различить сквозь их рубахи очертания тел, видела, как легко завивались их зеленоватые волосы, а вот лица какие-то блеклые, почти неразличимые, полупрозрачные.
– Нявки это – души умерших лесных мавок, – почти буднично пояснила рядом Малфрида. – А сама мавка вон она, почти над нами.
Ольга так и обомлела, увидев почти прямо над собой прильнувшую к дубовой ветке странную девицу, растрепанные волосы которой смешивались с листвой. Мавка наблюдала за ними блестящими темными глазами, а как встретилась взором с княгиней, сразу улыбнулась – задорно и насмешливо. У княгини же волосы шевельнулись под облегавшим голову покрывалом: видела, как сверкнули в полумраке тесно сидящие мелкие зубы лесного духа. И стало ясно, что мавка эта и молода и стара неимоверно, так как возраста у нее нет, что она вообще не живет – она нежить.
Княгине стало страшно, но Малфрида спокойно стояла рядом, и Ольге достоинство не позволило кинуться прочь. Просто молча повернулась и пошла к людям. Малфрида двинулась за ней, как будто загораживая княгиню от внимания леса. А две другие сопровождавшие княгиню женщины – старая горничная и молоденькая чернавка – словно и не заметили ничего. Ни духов, ни мавку в ветвях. Зато борть на сосне углядели, большую, дубовую, долбленую. Такую устанавливают на дереве один раз и навсегда, укрепив крепкими сырыми ремнями. Медоносов в лесу хватало, и прислужницы Ольги стали беспечно переговариваться, вспоминая, как некогда покупали на рынке древлянский вересковый мед, сладкий, легкий, хмельной. Теперь-то такого долго не удастся попробовать.
Ольгу подивило, как эти люди не ощущают, не видят того, что происходит вокруг. Самой же ей выказать страх не позволяла гордость. Малфрида взглянула на нее с уважением, хотя видела, что Ольга стала белее облегавшей ее щеки вуали. Хотела даже подбодрить ее, сообщить, что пока волхвы шепчут подсказанные ею наговоры, нежить близко не подступится. Но тут внимание ведьмы привлек Претич, который вдруг стал волноваться. Пара его людей заметили за деревьями какую-то тень да отошли поглядеть, и как в полынью канули. Их сперва стали кликать, но попусту. Претич уже вознамерился отправить кого из кметей на поиски, но Малфрида его удержала:
– Отдай их в жертву лесу, воевода. Кто-то должен был пострадать, дабы мы прошли, иначе нельзя. Остальным же это наукой будет.
Претич сперва не соглашался. Отдать собственных кметей в жертву лесу? Да с какой стати? Однако и впрямь ни у кого больше не возникло желания отправляться в заросли, наоборот, сбились в кучу, двигались бок о бок, некоторые даже положили руки на рукояти тесаков, копья держали наизготовку, словно в любой миг ожидали нападения. Но тихо все было. Так тихо, что… Никто не хотел признаваться, что ему страшно. И видя, как люди упали духом, Свенельд повелел запевать песню. Сам же первый и начал:
– Погляжу я на рассвет, погляжу,
О красе его родимой расскажу…
Воины сперва нестройно стали подхватывать:

– Отпусти меня, родная, в дальний край, отпусти,
У печи меня, у прялки не держи, не держи.
И уже все дружно затянули:

– И как вылечу я в мир ясным соколом,
Как помчит меня тот конь удалой, –
Где же дом мой, где старушка родимая?
Да где встретит меня ворог лихой?
Ужо я ему!...

Даже присвистывать начали, заулыбались, довольные, что заглушили песней гнетущую тишину леса.
Ольга ехала на своей буланой кобылке в середине отряда кметей, стремя в стремя подле Свенельда. Княгиня была поражена увиденным, молчала, уйдя в свои думы. Она провела всю жизнь среди людей, ее окружали заботой и оберегали, а она, вся в делах, особо о нежитях и не задумывалась. Да и Свенельд ей не единожды говорил, что нежить пуглива и большого скопления людей не выносит, таится и прячется от шумного людского многоголосья. Но тут был лес, древлянский, дикий, полный тайн. И ощущение чародейства было так же осязаемо, как и гудение комаров: неприятно, но приходится терпеть. К тому же Ольга сама вызвалась ехать в древлянские леса, чтобы Мал и его волхвы не заподозрили ее в тайных умыслах, чтобы выиграть время, пока ее люди собирают рать, готовясь к большому походу на восставшее племя. Ей казалось, что она все верно продумала. И только тут наконец поняла, какая опасность в лесах этих.
Следом за задумавшейся княгиней шагом вели коней ее прислужницы, за ними ехала ведьма Малфрида, коня которой вел под уздцы Претич. Молодой воевода все еще переживал, что пришлось бросить своих кметей, но уже и он начинал подпевать залихватской песне дружинников. Те весело горланили:
– Разыгралась в жилах кровь молодецкая,
Удаль рвется показать себя барином.
Полегли враги в степи, едут витязи, –
И хазарин побежит за хазарином.
Ужо я ему!..
Отряд возглавлял верный ярл Свенельда Торбьерн, не единожды уже бывавший тут. Сейчас он медленно правил своим косматым вороным конем, вглядывался в лесной сумрак в чаще, сгибался к луке седла, когда ветки нависали уж больно низко, некоторые хлестко успевал срезать острым мечом, который потом укладывал поперек конской холки, чтобы иметь к себе поближе. Да и выглядел Торбьерн, будто приготовился к бою: из-под варяжского округлого шлема ниспадали его медно-рыжие заплетенные в косы волосы, сильный торс в чешуйчатом доспехе, колени покрывают пластины поножей. Торбьерн правил вороным движением сильных ног, оставляя руки свободными, был насторожен, даже залихватская песня позади его не отвлекала от наблюдения за узкой тропой – всем, что осталось от пролегавшего не так давно тут большака. Ярл не единожды ездил к древлянам со Свенельдом и хорошо знал, какова эта чаща, что может скрываться в ней. Но сейчас эти места казались варягу незнакомыми. Вокруг смыкался стеной какой-то чужой лес, было сумрачно, еще только за полдень перевалило, а деревья едва чернели на фоне серого неба. Торбьерну вдруг показалось, что он понятия не имеет, где находится. Ишь как все заросло. Тролли бы забрали этот лес!
Торбьерн так и произнес негромко – «забери тролли». И тут же почувствовал, как ему на спину что-то свалилось. Торбьерна спасла только многолетняя выучка, которая заставила тело двигаться скорее, чем сообразит голова. Мышцы вмиг напряглись, мешая мощному захвату обхвативших его многочисленных лап-веток, кисть с мечом уже крутанулась, перерубив первые из них, и ярл смог втянуть воздух, готовясь для нового удара.
Со своего места Свенельд только и увидел, как сверху на Торбьерна рухнула какая-то коряга. Посадник резко вскинул руку, закричал, приказывая остановиться и выхватив меч, загородил собой княгиню. А там впереди него ярл возился с каким-то похожим на кустистую корягу существом, конь под ним шарахнулся, взвился на дыбы, и ярл вместе с нападавшим рухнул с седла на землю, продолжая изворачиваться и лягаться, покатился по земле, словно окутанный ветками клубок.
Кмети из отряда сперва опешили, потом вперед кинулся Претич, на ходу выхватывая хазарскую саблю, закричал. Но и потом остановился, наблюдая, как вырвавшийся из оплетавших его сучьев ярл рубит выхваченным из-за пояса боевым топором это барахтающееся и сучащее лапами-ветками существо. Только щепа полетела. Извивающиеся корявые сучья отпадали, некоторые сперва сами собой поползли к варягу, но замерли, когда он с размаху разрубил ствол коряги, словно в этом стволе и была их основная сила. И звук был почти обычный, как будто полено сухое дровосек разрубил.
Претич стоял замерев, широко открыв глаза. Когда одна из полуживых лап-веток рядом шевельнулась, сначала отскочил, а потом ловко и быстро перерубил ее пополам саблей.
– Ужо я тебя!..
Позади княгини испуганно верещали ее женщины. Сама она и не заметила, когда вцепилась в Свенельда. Но вот все стихло, и она словно смущенно отпрянула от посадника, выпрямилась в седле. Видала, как Торбьерн пнул ногой рассеченную корягу, даже ухмыльнулся довольно.
Ольга почти спокойно произнесла:
– Ну и что это было?
Проезжавшая мимо Малфрида ответила:
– Оплетень. Живая коряга, какая может оплести и задушить, если с ней не справиться. Этот рыжий варяг справился.
Она подъехала и с высоты седла разглядывала оплетня. Ну коряга и коряга, или, скорее, живой куст с множеством суковатых веток. Если бы Торбьерн не сумел так скоро вырваться из захвата, сила оплетня лишила бы ярла дыхания, убила, высосала бы кровь. Оплетень всегда опасен, он нелюдь, которому хочется теплой людской крови.
Малфрида сказала Торбьерну:
– Или ты, варяг, слово какое лихое сказал, или отъехал далеко от волхвов. Впредь ближе к своим держись, а то тебя охранительное заклятие не спасет.
– Троллиная порода, – сплюнул ярл. – Сила есть, но тупые и драться не умеют. Нам ведь уже с таковым приходилось сталкиваться, а, Свенельд?
А вот Претичу еще такого видеть не доводилось. На лице парня даже словно веснушки потемнели, так побледнел. Но свои кмети уже подходили, и он невозмутимо подбоченился. Подъехавшему Свенельду лукаво подмигнул.
– А ведь верно ты говорил, варяг-воевода, что против людской силы никакая нежить не устоит.
– Вот и запомни это, – кивнул Свенельд. Не хотел показать, как сам испугался за княгиню. – А вообще нам необходимо как-то послать весть, что сама Ольга Киевская сюда пожаловала. Только так древляне умалят свое чародейство.
Свенельд и Торбьерн о чем-то переговорили, потом Свенельд даже заулыбался, указывая рукой на выступавший из зарослей кряжистый дуб с наростами-ступенями крепких грибов.
– Это деревце нам с Торбьерном уже знакомо. Теперь точно знаю, что скоро появится погост весельчака Милюты. Он из древлян, я сам его тут за старшего посадил, чтобы за привозом дани следил. Этот Милюта толковый малый. А я любого из древлян готов был возвысить, если смекалист да неплохо служит. Чтобы местные понимали, что Русь с их племени не только подати берет, но и поднимает верных. Так ведь, княгиня?
Ольга ничего не ответила. Но когда уже проехали, обронила негромко:
– А вот оружием с древлянами приторговывать ты напрасно начал, Свенельд. Теперь у дружины Мала наверняка имеются каленые булатные мечи русской ковки.
Варяг сразу помрачнел. Сам понимал, что зря, но ведь уже столько лет все ладно у них с древлянами было, и Мал принимал его, как гостя дорогого. Друже Мал! К лешему его!.. Однако лешего не следовало поминать в этом лесу. Того и гляди явится. И Свенельд только и сказал негромко:
– Кто же знал, что они вот так… Тихи ведь были, покорны. Булатом я позволил торговать, чтобы они себя ущемленными не чувствовали. Зато их договоры с соседними племенами я порушил. – И подмигнул Ольге: – Меня ведь боги разумом не обидели, я умный.
Однако лицо княгини оставалось суровым. Процедила сквозь зубы:
– Умный, говоришь? А шлем тебе не жмет?
Нельзя так было со Свенельдом. Но Ольга сама не понимала, что с ней происходит. Этот лес, темный и днем, таящий опасности, нелюдские дива… Она отчетливо ощущала пристальное внимание леса, словно присутствие чего-то чужого в душе, и от этого гордая княгиня гневалась. Ее раздражали и боязливо хныкавшие сзади прислужницы, и постоянно монотонно бубнящие рядом волхвы, которые за все время, кажись, и голов от тропы не поднимали. Даже на саму себя из-за Свенельда гневалась. Надо же, ведь и возвышала, и хвалила древлянского посадника, сама ему полную волю дала в древлянском краю. И вот что вышло… Игорь… Ей бы хоть могилу его увидеть! Тризну справить, чтобы душа его не маялась, чтобы успокоилась. И уж Ольга постарается, чтобы по русскому князю была справлена положенная тризна!
Вопреки предсказаниям Свенельда, они еще долго кружили по чаще, продираясь сквозь подлесок и буреломы, пока деревья наконец не расступились. Буреломов уже не встречалось, дорога расширилась, под ногами стало чисто, только трава, сушин нет – явно сюда приходили за дровишками и хворостом люди. И на березах уже видно, где драли бересту. Глухомань осталась позади, и вскоре дымом запахло, стало слышно, как блеет где-то коза.
Они выезжали из зарослей к погосту. Увидели широкую прогалину, на пригорке несколько бревенчатых строений. Пространство между избами засыпано щебнем, утрамбовано, так что не страшна и осенняя распутица. Одна изба – самая большая – окружена неким подобием галереи – навес на подпорах. И там, на привязи, жалобно блеяла коза. Ближе к лесу виднелся колодец с двускатным навесом, возле него брошенное ведерко. Людей же нигде не было, но над зелеными дерновыми кровлями то там, то тут курился дымок.
Свенельд подъехал к погосту, окликнул:
– Милюта, где ты, песий сын? Это я, Свенельд. Встречай гостя!
Ему сперва никто не отвечал, только коза опять жалобно заблеяла. Потом послышался скрип, дверь под навесом слегка отворилась, и из темноты дома на них кто-то посмотрел. Но выходить не спешил. Тогда Свенельд спешился, сам шагнул к дому.
– Свенельд! – невольно позвала Ольга. Ей вдруг стало так страшно! Темный дом, сгущающиеся сумерки, тишина. Даже прозвучавшее блеяние козы показалось словно бы насмешливым и зловещим.
Но варяг не замедлил шага. Только подмигнул на ходу, правда, и ладони с рукояти меча не убрал. Так и шагнул под навес на столбах, ударом ноги распахнул дверь. И вошел. Как в черную дыру провалился.
Из лесу еще подтягивались воины сотни. Озирались, оглядывая все древлянское. Непривычно было, что изгородей нет, лишь кое-где перекинуты от дерева к дереву жерди, чтобы скотина не разбредалась. А еще подивило множество разбросанных черепов животных – козьи, коровьи, волчьи. Обычно такие черепа поднимают на шестах, чтобы отпугивать лесных духов. Тут же их как будто кто-то повалил. А еще заметили, что вокруг всего погоста темнеет взрыхленная полоса вспаханной земли, причем совсем свежая. А подле нее еще одна, но уже подсохшая, как будто притоптанная не то копытцами, не то лапами, а то и какими-то маленькими ножками.
Ведьма Малфрида так и сказала, что это железным лемехом люди ограждаются от духов леса. Но, видать, ненадолго эта черта помогает, ведь не зря же шесты с черепами повалены, видимо, нежить достаточно сильна, чтобы пробираться к самым избам. Малфрида почти буднично поясняла это столпившимся вокруг нее дружинникам, воины слушали, невольно норовя поскорее переступить из чащи за черту, а некоторые начинали и расходиться среди изб погоста. Кто-то пробовал толкнуть дверь ближайшей избы. Оказалось заперто. Но Ольге как будто и дела не было до всего. Нервно мяла расшитые поводья буланой, с седла не спускалась, непрерывно глядя на дверь, за которой скрылся ее воевода, ее верный боярин… милый Свенельд.
Но вот он появился, такой же, как и всегда, в своей алой с серебряной каймой накидке, в высоком островерхом шлеме. Причем улыбался и тащил за собой упиравшегося лохматого мужика в длинной беленой рубахе.
– А ну скажите этому необожженному горшку Милюте, что мы не блазни, а самые что ни на есть русичи. А ты погляди, сколько нас. Чего трясешься-то?
Названный Милютой постепенно успокаивался. Даже поклонился, коснувшись пальцами земли.
– Да будет с вами…
Резко осекся, оглянулся через плечо, словно чего опасался. Но все же докончил:
– Да будет с вами милость богов, добрые люди.
Широкая рубаха болталась на нем, Милюта выглядел изможденным, всклокоченным и грязным, как будто о бане вовек не ведал и гребня не знал. А вот на ногах его были добротные сапоги рыжей кожи, едва ли не городской выделки, правда, давно не смазываемые, грязные, с комьями налипшей глины.
– Примешь ли на постой, как встарь, Милюта? – скорее не спрашивал, а приказывал Свенельд. – А то смотри, я саму княгиню киевскую тебе в гости привез. Как такой гостье почет не оказать!
Блуждавшие маленькие глазки древлянина остановились на всаднице на буланой лошади, изучали словно с недоверием, но уже не страх в них был, а нечто оценивавшее. Увидел он кралю, какую в лесах этих поди и не сыщешь: статную, горделивую, с достойным белым лицом, ясно-серыми, не по-бабьи мудрыми глазами. Еще древлянин Милюта отметил, как она одета – непривычно по здешним меркам, но и богато неимоверно. Никакой вышивки с обережными знаками, что придавало ее одеянию почти траурный вид, только дивное сукно цвета лесной фиалки ниспадало до самых шпор, отливая в складках серебром. Голову молчаливой всадницы покрывало тонкое белое покрывало, удерживаемое вкруг чела светлого серебра обручем, причем без всяких подвесок и украшений, даже височных колец не было. И тем не менее чеканка на обруче была затейливой и богатой, да и от всего облика этой женщины веяло таким величием и достоинством, что Милюта ни на миг не засомневался – княгиня! Ольга Киевская, повелительница Руси, из-за которой и разгорелся весь этот сыр-бор, которая единственная может прекратить то, что творится в их несчастном краю.
И Милюта так и рухнул на колени перед копытами ее буланой.
– Пресветлая княгиня… сударушка… так ждали тебя! Теперь все исправится, теперь развеют колдуны чары и вновь засияет над нами солнышко ясное, защебечут птицы, уйдет тьма!
Ольга смотрела с легким недоумением. В какой-то миг заметила, что из других изб тоже повалили древляне – то ли привлеченные восторженными криками Милюты, то ли сами устали таиться и теперь сходились к всаднице в богатых одеждах, перед конем которой ползал по земле их староста. И теперь они все потянулись к Ольге, стали улыбаться почти блаженными счастливыми улыбками. Она видела их измученные, изможденные лица, видела, как загораются их глаза.
– Свершилось! Чернобог не солгал, волхвы не обманули… Прибыла к нашему князю невеста, теперь можно перестать молиться Морене и Черному!..
Только позже, когда Ольга сидела в большой избе Милюты и сам хозяин подливал ей в чашу древлянской густой сыты с брусникой, ей поведали, чем вызвано их ликование. Оказывается, после казни ее мужа (при этом Милюта почти простодушно называл Игоря князь-волк) волхвы сказали, что теперь Русь накинется на древлян со страшной местью и только одно они могут предпринять, чтобы спастись: вызвать силу, которая и Руси может встать поперек. Им следует признать своими темных богов, которые дадут силу тому племени, какое поднимет их над другими. Теперь в лесах уничтожены все капища Велеса, Рода и Даждьбога, но стоят изваяния Морены и Чернобога, которым надобно поклоняться. Эти боги оградят древлян, они пошлют свои рати нелюдей против поработителей. Поработителями древляне считали русичей, справедливо полагая, что Русь не простит непокорному племени убийства князя. Но если Русь забудет обиду, если признает главенство родовитого Мала Древлянского и отдаст за него свою правительницу – волхвы позволят наряду с темными богами поклоняться и светлым. Вот тогда и пропадет это ненастье, духи леса успокоятся, уйдут в свои чащи и навьины миры, позволив древлянам жить, как ранее.
– А тебе-то чем было плохо, Милюта? – подался вперед Свенельд. – Уж кому-кому, а тебе на твоем погосте на что было жаловаться?
Милюта на миг потупился, повозил ногами в киевских сапогах по грязным половицам. Даже отмахнулся, когда его бледная брюхатая жена подала новый ковш с сытой.
– Древлянское племя было несвободным, – вымолвил он, словно повторяя за кем-то заученные речи. – Олег Вещий нас примучивал, Игорь князь-волк нас примучивал, теперь рати витязей-мстителей на нас пойдут. Был ли у нас выход? Вон Игорь с нас три дани хотел содрать: сперва тебя, Свенельд, прислал на полюдье, потом сам со своим войском явился, три шкуры с нас содрал, а потом еще и с малой ратью опять вернулся, хотел еще взять. Вот мы его и принесли в жертву Морене и Чернобогу. Сказали ведь волхвы после великих гаданий: если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его.
– А Чернобогу зачем же его в жертву отдали? – впервые подала голос Ольга. На Милюту глаз не поднимала, чтобы не видел, какая лють в ее глазах полыхает, а голос оставался спокойный, немного низкий, только с легкой хрипотцой.
– Как зачем? – развел тот руками. – Чтобы силу получить против Руси. Разве прибыла бы ты, пресветлая, в наши чащи, если бы не поняла, как мы теперь могучи?
Сидевшая подле княгини Малфрида расхохоталась при этих его словах.
– Могучи, говоришь? То-то вы трясетесь от всякого шороха и на ловы не ходите, борти медовые с дерев не снимаете, руду в болотах не копаете.
Милюта только согласно кивнул.
– Да, худо нам. Но волхвы о том упреждали. Потерпеть велели до поры до времени. Говорили, что если до Купалина праздника Ольга невестой к Малу не явится – мы на Русь пойдем, на Киев стольный. Как исстари водилось, когда наши удальцы добывали славу и богатства в набегах.
И Милюта даже подбоченился. Но потом, будто опомнившись, опустил голову, засопел. Через миг опять к Ольге придвинулся, по колену ее похлопал, вроде как миролюбиво и по-отечески, но Свенельд подскочил. Уже и руку вскинул, как для удара, но Ольга сделала знак, призывая успокоиться.
– А если я за Мала все же пойду? – спросила Милюту.
– О, тогда… тогда…
У Милюты неожиданно слезы набежали на глаза, а его брюхатая жена – худая как жердь, только живот под вышитым передником колесом, – едва ли не на колени перед княгиней рухнула.
– Пойди за нашего князя, раскрасавица! Мал у нас хороший! Родовитый, ты чести в том не уронишь! А мы… А я… Думаешь, сладко мне уже который месяц дитеночка перенашивать? Не родят наши бабы, не растут наши дети, а нежить лесная их еще и в чащу требует. Уже двоих я с подворья отдала, словно и не кровиночка они моя. А как же иначе? Нежить с нас дань требует, когда капустой, когда молоком, а когда и дитя забирает. За это они нам дичь прямо к подворью пригоняют, ведь самим в лес теперь пойти гибельно. Кто пойдет – уже не возвращается. Вот и сидим у очагов. Нежить-то по-прежнему пламени Сварожьего опасается, дымом печным брезгует. По ночам духи почти в дверь скребутся, когда вспаханная борозда силу теряет. Волхвы сказывали, что дружить мы с нежитью будем, да как же можно это, если они нелюди, если к теплой кровушке тянутся.
Пока она говорила все это да слезы лила, откуда-то с полатей слез старый дед с белой как лунь головой и длинной тощей бородой. Подошел, опираясь на клюку, даже стукнул ею об пол, привлекая внимание.
– Я много лет живу, – сказал неожиданно сильным голосом. – Помню время, когда и Олег над нами не властвовал. А как пришел, то я и сам против него в сече выступал, а потом был среди витязей, что ряд с ним о покорности древлян складывали. Горько тогда нам было, но теперь стало куда горше. Нелюдь – она-то всегда в наших лесах баловала, но добрым оберегом от нее оборониться можно было. Теперь же… Тьфу… Охотники и рудокопы к очагам жмутся, как дети к коленям матерей. И вот что я скажу: если не пойдешь ты, пресветлая, за князя Мала нашего, много жизней безвинно погубленных на твоей совести останутся.
– На моей? – вскинулась Ольга, резко встала, разлив на богатый подол опрокинувшийся ковш с сытой. – На моей совести? На вдове убитого вами правителя? Так вот что скажу вам: сами вы повинны, что богам светлым изменили. Потому и беды на вас обрушились, ваша это вина!
От ее резких слов, от яркого огня в ее светлых очах древляне отшатнулись. Милюта округлил глаза, его жена попятилась, дед старый замахал руками, будто обороняясь, другие сородичи Милюты отступили, хмурясь.
К Ольге кинулся Свенельд, приобнял за плечо, усаживая на место.
– Тихо, тихо, голубушка! Не неси напраслину. Они свободы своей еще не забыли, помнят ее по россказням старцев, их пригибать не следует. Вспомни, как с Игорем поступили, когда их прижал.
– Как с Игорем моим поступили?.. Вот пусть теперь и маются!
Свенельду все же удалось увлечь Ольгу за занавеску на женскую половину избы, велел одной из Милютиных невесток взбить перины на ложе для княгини, нести теплой воды. А сам все нашептывал Ольге, что древлян не гневить да пугать надо, а уговорить, чтобы весть послали о покорности Ольги, что едет к жениху она. Но Ольга была так мрачна и подавлена, что Свенельд предпочел оставить ее отдыхать, а сам занялся решением всех вопросов.
Когда же вернулся, то заметил, что Малфриде уже удалось разрядить обстановку, она почти весело разговаривала с Малютой и его домочадцами. Ее местный выговор успокоил древлян, и теперь Малфрида заливалась соловьем, уверяя, что не зря ее Ольга сделала своей приближенной, что княгиня хочет обычаям древлянским научиться, говору их. А то, что бушует порой, то от горячности нрава. Ведь Игорь ее баловал, лелеял, она того же и от Мала ждет. И надо, чтобы кто-то из древлян послал к князю в Малино весточку, что невеста долгожданная к нему едет. А то… Если сгинет в лесах раскрасавица киевская, древлянам еще долго придется терпеть почуявшую силу нежить.
«Ну и умница она у меня! – с неожиданной теплотой подумал Свенельд. – Ну и помощница!»
Стоял чуть в стороне, наблюдая, как вокруг Малфриды собираются в кружок домашние Малюты. Она по чести перво-наперво деду старому место подле себя предложила, потом одному из сыновей Малюты так улыбнулась, блеснув озорным взглядом, что тот просиял и стал поправлять растрепанные вихры. У Малюты тут жили всей большой семьей, старшие сыновья с женами, внуки, братучада, дальние родичи-приживалы, служившие ему как прислуга и питавшиеся от его стола. Некогда, служа на погосте, Милюта богато поднялся и не таким худым и изможденным был, а чисто боярин выглядел. Теперь же вон просто старик измученный, былых шуток-прибауток от него не дождешься. И что ему было от службы у Свенельда отказываться? Все мятежная древлянская кровь. А того не поймет, что в сильном государстве и слабое племя в рост идет. Теперь же… Теперь Свенельд стоял и слушал жалобы родственников Милюты на свою Недолю злую. Ишь как их всех Малфрида в единый миг расположила к себе. Эти не ведали, что с ведьмой общаются, но потянулись к ней, почуяв соплеменницу. Рассказывали, что раньше они смело по своей земле ходили, а тут выбраться за пропаханную межу могут, только если духов задобрят приношением. Вон у Милюты уже двоих младшеньких пришлось увести за вспаханную полосу, оставить в лесу. А что еще потребуется… подумать страшно.
– Все верно, – отвечала Малфрида. – Нежить сама размножаться не может, а вот теплокровного к себе забрать всегда норовит. Духом тот не станет, зато стадо их нелюдское пополнить может. Главное, чтобы потом опять такой полулюдок к своим не примкнул – много бед от того будет. А что же вы хотели? С Чернобогом жить – Недолю свою кормить. Или о том вам волхвы ваши не поведали? Не сказали, что с темной силой всегда так: призвать ее гораздо легче, чем потом укротить.
– Но ведь Ольга приехала же, – заикнулся было Милюта. Но Малфрида только смеялась. И вольно же ей было так веселиться среди этих подавленных людей, которых даже привыкшему к крови и убийствам Свенельду жалко было. А этой хоть бы что.
– Думаете, ее свадьба с Малом вас от власти Морены избавит?
– А как же тогда? Волхвы ведь сказывали, что Морена это та же Макошь добрая, только наоборот.
– А наоборот – значит злая, – беспечно отмахивалась Малфрида. Ее темные глаза лукаво сверкали из-под темно-багряного капюшона, по щеке змейкой вилась волнистая темная прядка. Такой веселой и милой казалась – любо-дорого поглядеть. Да и говорила то, что надо: – Разве не знаете, что Макошь лишь зимой темнеет да силу теряет, а будете считать ее Мореной – она добра вам не принесет. И Макошью доброй уже никогда не сделается.
Древляне переглядывались, лица их все больше печалились. А Малфрида тут же поясняет: мол, забудьте про Морену злую, поставьте опять изваяние Перуна Громовержца, который нечисть не любит, поклоняйтесь ему и требы подносите, вот и поглядите, станут ли вас нелюди донимать.
– А как же указы волхвов? Что, если на нас нагрянут?
– Кто? Нелюди или… киевляне? Но разве мы уже не здесь? Вон же Свенельд стоит, смотрит на вас, улыбается. Даже хлебом с вами поделился.
– Да без жита-хлебушка, какое мы ранее у полян на меха и мед выменивали, совсем худо, – соглашались древляне. – Вепрятина, какую нелюди нам кидают, хоть и хороша, но без ломтя хлеба… не то.
– Вот-вот. И разве ранее не лучше тебе, Милюта, было, когда ты гоголем ходил по своему погосту? А теперь только сапоги киевские у тебя и остались. И вот что я вам скажу, милые вы мои: вам не о свободе думать надо, а о том, как опять подняься да хозяевами себе стать. Пусть и под рукой Киева стольного. Все лучше под полянами жить, чем под нежитью.
«Не переусердствовала бы она», – с тревогой отметил Свенельд. Но не стал вмешиваться, видя, какие задумчивые и покорные лица сделались у древлян. О жене же опять подумал: ну и умница!
Тут подала голос беременная жена Милюты:
– Я как погляжу, ты баба умная, все знаешь. Вот и ответь мне. Я еще когда снег сходил, думала разродиться, но и по сей день отчего-то ребенка в себе ношу. Ребеночек уже и биться во мне перестал, я же как гнию изнутри, все тело пятнами пошло.
Тут и стоявшая поодаль молодица громко всхлипнула и тоже пожаловалась, вытирая вмиг набежавшие слезы концом головного платка, что ранее биение новой жизни в себе ощущала, а теперь словно замер в ней плод.
– Ну так Морена же мертвое больше живого любит! – блестела зубами в улыбке Малфрида. – Я вон ее не почитаю, надо мной она не властна, вот и чую…
Она приложила руку к животу и… Вдруг показалось, что в ней самой, в глубине ее тела словно рыба била плавником. Дитя давало о себе знать… напоминало… Малфрида застыла, зачарованно прислушиваясь к этим движениям новой жизни. Но тут же хранимая в калите на поясе лапка-оберег от Кощея зашевелилась, будто напоминая, что не ее уже это ребеночек. И это так ошеломило Малфриду, что она словно забыла о жадно внимавших ей древлянах, будто удалилась от них, не слыша их вопросов, не чувствуя устремленных на нее взглядов.
Поглощенная собой, она не заметила, как до этого подремывавший на шкурах в углу волхв Коста поднялся и подошел к плачущей жене Милюты, стал что-то ей говорить, а та, широко распахнув большие светлые глаза, смотрела на него с надеждой. Но тут же резко оглянулась, втянув голову в плечи…
Да и не только она замерла в этот миг, все вокруг всполошились, вслушиваясь в отдаленный и долгий протяжный крик извне. Вскоре стукнула входная дверь, отлетел занавешивающий проем кусок шкуры, и, путаясь в ее складках, на пороге возник Претич.
– Там это… Люди не понимают. Что делать-то нам?
Он не выглядел испуганным, скорее озадаченным. И сразу же нашел глазами Малфриду. Она поднялась. Переглянулась со Свенельдом и вместе с ним пошла на двор.
Большинство людей Ольги древляне постарались расположить с возможными удобствами, благо погост был немаленький. Кого устроили по избам, кого в овинах, кого в хлевах со скотиной. Те же, кто еще не пошел отдыхать, разложили посреди погоста большой костер, – подле него было как-то спокойнее, можно было беседовать, делясь впечатлениями первого дня похода. И всех всполошил этот протяжный крик – то ли человеческий, то ли звериный, но исполненный такой люти, что все враз поднялись, похватали оружие, смотрели, не зная, что предпринять.
Отблески от костра достигали кромки леса. Казалось, что стволы, росшие еще днем в стороне, придвинулись гораздо ближе, и переброшенная от дерева к дереву жердь для ограждения теперь была видна совсем недалеко. Вот на ней-то воины и разглядели девочку. Совсем небольшую, лет пяти-шести, в обычной белой рубашонке, со светлыми, ниспадавшими на плечи косичками. Девочка сидела на жерди странно, как птичка, удерживаясь на перекладине пальцами ног, а руки сложила перед грудью. И почему-то она казалась необычным ребенком: слишком серьезным было ее личико, неживым, не по-детски мрачным, а круглые светлые глаза смотрели угрюмо из-под сдвинутых белесых бровей.
Пугаться такой крохи воинам было бы словно не к лицу, однако отчего-то никто не решился ни подойти к ней, ни подозвать. Вот и переговаривались, не зная, как быть.
– Это дочка моя, – сказал, увидев девочку, вышедший из дома Милюта. – Раньше мы ее Мюткой звали, до того, как лес ее от нас востребовал. Ну мы и отвели ее в чащу, чтобы других своих детей уберечь. Пусть лучше она… ну и ее сестра, какую еще раньше позвал лес. Но с тех пор лес нас не трогал больше, нежить не скреблась в двери, медведи не драли скот и волки не нападали.
– Как же вы раньше оборонялись? – спросил Претич, не понимавший, как можно отдавать свое здоровое и неувечное дитя нелюдям.
– Раньше? Когда это раньше? Раньше лес наш был. Ну, до того как приехал посыльный от князя Мала Древлянского и поведал, что мы теперь под покровительством темных богов. Они и дали нежити небывалую силу.
– Орлы! – только и хмыкнул Претич. Шагнул было к ранее звавшейся Мюткой девочке, руку протянул, будто покликать хотел, но тут же отшатнулся, когда из лесу опять прозвучал этот громкий и полный требовательной ярости вой. Некоторым даже показалось, что это сама Мютка вопит, ибо она задергалась, наклонила головку, поводя ею из стороны в сторону, как будто пьяный мужик с похмелья.
– Мюточка!.. – попробовал слабо подозвать дочку Милюта, но рядом возникла Малфрида и отстранила его.
– Не зови! Так только разозлишь тех, кто ее отправил. И не человек уже твое дитя, иная в ней душа, нелюдская. Отныне она покликуша – дурочка, какая в услужении у лешего и иных духов леса состоит, через которую они связь со смертными могут держать. Вот они и прислали ее зачем-то. Ты должен знать, чего они хотят, Милюта.
Древлянин стал дрожать так сильно, как будто его сейчас бить в припадке начнет.
– Ох, ох, да ведь и впрямь требовали. И всего-то козу. Мютка приходила и не своим голосом просила козу, чтобы молока для нелюдей лесных надоить. Мы вон ее и привязали, ждали, кто за козой явится, а тут вы. Ну духи и не явились. А теперь…
– Да отдайте вы ей козу, делов-то, – хмыкнула Малфрида. – Коза – пустое. Главное, чтобы к полуночи лес на нас не пошел, не раздавил.
– Да как он пойдет? – удивился кто-то из кметей. – Да мы его!.. В щепу разнесем! Вон как ярл Торбьерн недавно с оплетенем справился.
– В самом деле, – даже развеселился Претич. – Такого у нас еще не было.
– Дураки! – откликнулся бывавший тут ранее гридень Стоюн. – Мне с нежитью древлянской приходилось сталкиваться. Это вам не хазары копченые, это страшно.
– Страшнее и злее лютого хазарина или печенега бешеного никого нет! – почти обиженно заметил Претич. – А эти… Детей полоумных нам, что ли, бояться?
Пока они спорили, Милюта чуть ли не бегом поспешил в хлев и уже тащил на веревке давешнюю козу. К бывшей дочке подойти не решился, отступил, оставив козу, которая стала тупо между тенью и светом, потом вроде как назад пойти надумала, но тут покликуша поманила ее и коза послушно подошла к ней. В следующий миг девочка схватила ее за рога, лихо перекинула через плечо и одним прыжком вместе с козой исчезла в лесу. Показалось даже, будто стволы расступились, пропуская ее. Потом в лесу что-то трещало, ухало, слабое блеяние козы раздавалось все дальше, все тише.
– Все, теперь они успокоятся, – произнесла Малфрида. И обернулась к воинам, которые стояли, разинув от удивления рты: – Отдыхать устраивайтесь, нас сегодня уже не потревожат.
Да, попробуй теперь заснуть. Кмети хватались за обереги, наблюдая, как древлянский лес будто расходится в стороны. Только что костер корявые стволы освещал, а теперь и не разглядеть. Или огонь погас, или разошлись дубы. И дружинники поспешили сразу подбросить в пламя загодя заготовленные дрова. У живого светлого пламени не так и жутко было.
Малфрида хотела было вернуться в Милютину избу, но неожиданно замерла, устремив взгляд на ее высокую кровлю. Отсвет костра туда слабо попадал, но она своим ведьмовским зрением уже видела, что вся крыша у дымного продуха обсажена большими сороками. Птицы сидели непривычно тихо, будто ожидая чего-то. Вещицы, сразу видно. И Малфрида почти бегом поспешила в избу.
Там она перво-наперво увидела Ольгу, которая недавно отправилась почивать, а теперь опять вышла и сидела подле обложенного камнями очага. Как раз под раскрытым сверху продыхом для отвода дыма.
– Там, – кивнула Ольга на немой вопрос Малфриды в сторону занавешенной женской половины. – Жена Милюты вдруг рожать надумала.
Малфрида так и кинулась туда, увидела лежавшую на лавке Милютину бабу с разведенными ногами, слабо постанывавшую, а между ее колен возился, как иная повитуха, волхв Коста. Малфрида даже выругалась сквозь зубы. И к Косте:
– Ты что же это надумал!
– Не лезь! – отпихнул он ее плечом. – Я могу ей помочь.
– Что ты можешь, блаженный! Дитя в ней переношенное и уже не жилец. А так ты еще и мать погубишь, она уже гниет изнутри, а помрет – здешние тебя обвинят.
Коста на миг замер, а потом мотнул головой. Малфрида только фыркнула, отошла. Сама понимала, что уже ничего не изменишь, ну да, видать, Коста сам захотел выйти из повиновения. Вот пусть и расплачивается теперь.
Ладно, утро вечера мудренее, а до рассвета ей самой отдохнуть надо. И потеснив на полатях хозяйских детей, Малфрида невозмутимо надвинула на глаза капюшон и заставила себя уснуть.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 8 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 7
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps