Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 8

2018-01-03, 0:50 AM

Глава 8
Под утро в лесу неожиданно началась такая буря, что дым стало загонять обратно в избы. Из-за свирепствовавшего ветра с дверных проемов не отбрасывали шкуры, да и рассвет настал такой темный, что пришлось опять зажечь лучины. Милюта сидел в углу над телом мертвой супружницы и маленьким тельцем мертвого сына. Старался бодриться:
– Я-то не стар, еще жену могу взять… потом, когда все уладится. Но эта у меня была верная подруга и хорошая хозяйка.
Он все же всплакнул немного. А потом к нему подсел Свенельд, стал уговаривать отнести обернутые в шкуры тела в колдовскую чащу. Не сидеть же с мертвыми у очага, когда вокруг вечно голодная нежить шастает? Может, бурю они и наслали. А так, отдав им на съедение свежую мертвечинку, можно и успокоить лесных духов, усмирить ненастье, из-за которого они не могут тронутся в путь. Вот Свенельд и уговаривал Милюту, приложив все свое обаяние и красноречие, напомнил, что всегда ценил его за смекалку и хорошую службу.
– Даже сапоги, что на тебе, я сам тебе некогда подарил. Забыл, что ли? – похлопывал он по плечу понуро сидевшего древлянина. – Как все уладится, вновь служить мне будешь, вновь товары через тебя пойдут.
Когда это будет? И Милюта повторил сказанные недавно слова Малфриды:
– С дикой силой всегда так: призвать ее гораздо легче, чем потом укротить.
– Соображаешь, – согласно кивнул Свенельд.
Вскоре сородичи Милюты без всяких обрядов отнесли мертвых в чащу. Вернулись почти бегом, стараясь не слушать, как сзади что-то урчит и хрустит, ревет и чавкает. На Милюту никто и поглядеть не мог, такой несчастный вид был у этого некогда весельчака и балагура. Да и прочие жители погоста ходили мрачнее темного неба над головой. Подумать, какие времена настали! Ранее они оберегали тела сородичей от нелюдей, сжигали их на светлом огне, чтобы отпустить душу в Ирий. Иначе мертвые могут затаить обиду на сородичей. Но в селении так давно никто не умирал и никто не родился, что теперь древляне сами не знали, чего и ожидать.
Свенельд же ожидал, когда все утихнет. Ему было неспокойно. Судя по тому, как лес мешал проехать посольству, Мал и его волхвы устали ждать ответа и решили, что княгиня отвергла сватовство. Вот кудесники и оградили древлянскую землю такими чарами. Следовало дать им понять, что Ольга смирилась и едет к жениху.
– Я поеду с вестью, – вызвался гридень Стоюн. Спокойно стал надевать клепаный шлем варяжского образца с наглазьем. – Я тут частенько ездил, дорогу найду. Крест честной и вода святая со мной, она оградит меня, если что. Пусть только кто из местных со мной поедет, подтвердит, что везем княгиню.
Ехать со Стоюном неожиданно вызвался сам Милюта.
– Тошно мне тут, хоть в пути тоску развею. Да и в глаза князя хочу поглядеть, увидеть, как он теперь живет… когда на свое племя согласился наслать такое бедствие…
«Хорошо бы все древляне так думали», – решила про себя Ольга, наблюдавшая за сборами. Когда и Стоюн и Милюта уже взгромоздились на коня, Коста подал им мешочек с волотовой травой, которая позволит им видеть нежить. Но Стоюн кивнул в сторону спутника: ему, мол, давай. Сам же вдруг достал из-за пазухи небольшой крест на цепочке, поцеловал уважительно, прежде чем засунуть обратно.
Малфрида это заметила, подскочила к Свенельду, почти рванув его к себе за развеваемый ветром плащ.
– Никак твой Стоюн христиан?
Свенельд молча вырвал у нее полу плаща.
– Что с того? У меня в дружине таких немало. Они ведь помнят, как нам некогда в этих чащах святая вода помогала, вот и уверовали.
– Да ведь христиане… – ее едва не трясло, губы брезгливо кривились. – Да ведь христиане эти… Тьфу на них! Мерзость!..
– И это все, что скажешь? – усмехнулся Свенельд.
Малфриде понадобилось усилие, чтобы подойти к отъезжавшим. Старалась не смотреть на Стоюна, когда говорила:
– Учти, встретишь волхвов Мала, в глаза им не смотри. А о том, что с послами его сделали, даже от самого себя утаивай. Чтоб не вызнали помыслы твои. Поэтому можешь молиться про себя. Волхвов ваша молитва… Ну в общем, они сразу от тебя шарахнутся, если почуют. Может, это не так уж и плохо, что поклонника распятого отправляют, – закончила больше для себя.
Стоюн видел ее брезгливую гримасу, но лишь согласно кивнул. В отверстиях наглазья его светлые глаза казались темными. И он только и сказал в сторону Свенельда, чтобы тот позаботился о его Светланке и сыне, если с ним что случится.
– Обещаю, – прокричал Свенельд сквозь завывание ветра. И добавил: – Ничего худого с ними не приключится. Ты ведь Малу долгожданную весть принесешь, он тебя за это даже наградить захочет.
Сказал это и хлопнул по крупу гнедого, на котором сидели Стоюн и Милюта. Но сам еще долго стоял, глядя им вослед: Стоюн был его верным человеком, опытным десятником и проверенным не в одном походе другом. И случись с ним что… Еще одна причина будет отомстить древлянам.
Ветер бушевал весь день. Лес шумел. Огромные деревья раскачивались, склоняясь друг к другу, где-то в чаще что-то валилось. Из зарослей порой доносились еще какие-то странные звуки – обрывки пронзительных криков, рев не то лесного зверья, не то нечисти. Слышалось множество голосов, резких и визгливых, точно целая свора леших готовилась накинуться на жалких человечишек, которые оказались в их власти. У людей леденела кровь от этих звуков, однако крепились, старались отвлечься за разговорами, разогревали еду да расспрашивали местных об их житье под властью Чернобога. Ругали древлянского князя, но местные даже не спорили, кто отмалчивался, а кто и кивал согласно. Прибывшие русичи не выглядели грозными мстителями за своего князя, хотя и должны были… Может, и впрямь колдовство их так усмирило, а может, они и не враги. И хотя среди древлянского племени и ходили рассказы о былой вольнице, все же и под Русью жили как-то. По сравнению с тем, что сейчас творится, – хорошо жили. А сейчас – эх… Вот и сидят теперь древляне сиднем, боясь носа высунуть за околицу, а нежить вторгается в обжитые места, повалили привычные обереги с черепами на шестах, воют, щелкают в лесу, когда селяне опахивают свои жилища. Волхвы предупреждали, чтобы селения опахивали, и очерченная лемехом борозда и впрямь удерживает нежить в чаще. Но вот надолго ли?
К ночи буря как будто стихла. Вмиг. Люди и не заметили когда. Только что все ревело и шумело – и вдруг тишина. А к добру это или к худу, никто не знал.
– Молока дайте домовому, подзадобрите, – подсказала Малфрида. – Домовой с духами чужими сладит, если захочет. Я потом сама с ним схожу к чаще, пусть для меня выпытает у нечисти, что там и как.
Ольга раньше и представить не могла, что своими глазами увидит, как выползет из-под скамьи лохматый темный человечек, подбежит на четвереньках к поставленному у порога блюдцу, примется лакать. Когда на миг оглянулся, зыркнул на княгиню, той едва дурно не сделалось: уж так похож был лицом домовой на Милюту, что, казалось, тот сам вернулся украдкой и теперь шалит в доме.
Свенельда же это даже развеселило.
– Скажу Милюте – не поверит, – смеялся привычный к древлянским дивам варяг.
А потом все вдруг позасыпали кто где сидел или лежал, точно всех вмиг сморила общая усталость. Только волхв Коста не спал. Сидя на полу у входа, прижавшись плечом к косяку, он зачарованно смотрел, как Малфрида, взяв домового за лапку, будто с малым дитем вышла с ним за порог, двинулись вместе к темневшему в стороне лесу.
«А ведь она беременная, в ней нет чародейства, – подумалось волхву. – Значит, у нее есть могущественный оберег, какой дает ей силу не поддаваться чарам».
Коста догадывался, кто мог дать ведьме княгини такую силу. Не забыл еще, с кем осталась боярыня Свенельда в колдовскую ночь на Лысой горе. Обычно от общения с Кощеем полуночным любой бабе беда неминучая, а эту Темный не тронул. И теперь она взялась помогать Ольге против враждебных сил. Хотя и в самой Малфриде была темная сила. Может, поэтому Кощей надоумил ее, как действовать? Коста знал, что Морена не ладит с Кощеем, да и Чернобог недолюбливает строптивого колдуна, но все же… Нет, темные силы не несут смертным добра.
Стараясь перебороть слабость, Коста поднялся и шагнул через порог в сени. Вокруг было темно, только одна лучина слабо тлела в избе, и в ее отсвете его тень на бревенчатой стене казалась непомерно огромной. И вдруг Коста увидел рядом еще одну тень, словно кто-то стоял за ним… Он резко обернулся. Никого. И все же рядом кто-то был. Кто-то посторонний и чужой, и в то же время свой, раз чуры позволили ему войти в дом. Волны холодного воздуха подле Косты колебались от неслышных движений какого-то существа. Невидимое в темноте, оно казалось огромным, как сама темнота.
И тогда Коста понял, кто это – дух умершей родами Милютиной жены. Как и понял, что она пришла за ним, ибо ему не стоило ее трогать… Малфрида ведь упреждала.
Когда холодные пальцы скользнули по его лицу, когда сомкнулись на шее… Он кричал беззвучно, с ужасом понимая, что погибает.
Спас Косту домовой. Как и что случилось, Коста не сразу и понял, но сообразил, что уже вопит в голос, смог вдохнуть. От его крика все вскочили, заплакали на полатях перепуганные дети, а подбежавший Свенельд подхватил оседающего у косяка волхва. Тот только лопотал:
– Еще молока домовому, сливок сладких. Он дом охранил, блазня обиженного отогнал…
– Где Малфрида? – оглядевшись, воскликнул Свенельд и тут же кинулся наружу сквозь раскрытую дверь.
Она шла к нему из мрака, спокойно так шла.
– Где тебя леший носил? – выпалил Свенельд, обнял ее, стал ощупывать – цела ли?
И тут же ощутил выпуклость ее живота, хотя под широкой пелериной ее накидки-пенулы этого и не заметишь. Свенельд даже почувствовал, как от нее словно кто-то оттолкнул. Подумал – не ублюдок ли в ее чреве? И ощутил привычную гадливость, как всегда при мысли о нем.
Малфрида смотрела на мужа как-то испытующе. Завидев, как резко он отпрянул от нее, тихонько вздохнула.
– Все в прядке, Свен. Леший тут ни при чем. Похоже, дух отданной на расправу жены Милюты хотел помститься тому, кто стал причиной ее смерти. Но вы вроде как справились? И теперь уже будет тихо все.
При этом Свенельд заметил, как она что-то прячет под полой пенулы у пояса. Что – не рассмотрел.
Они вместе вернулись в избу, видели, как Коста все еще нервно пил из крынки воду. В стороне стояла Ольга. Малфрида прошла прямо к ней:
– Все в порядке, княгиня. Лес поведал, что гонцы твои добрались до князя Мала. И завтра нам следует ждать гостей.
Но на другой день никто так и не приехал. Зато на землю спустился туман – глухой, молочно-белый, закрывающий все вокруг, заглушающий звуки. Казалось, в мире и нет ничего, кроме этой белесой пелены, но от этого легче не становилось. Там, в пелене тумана, таился враждебный лес, от коего веяло чем-то холодным и опасным. Это угнетало.
Угнетена была и Ольга. Деятельная натура, она привыкла всем руководить, а тут приходилось все время чего-то ждать. Чтобы как-то развеять скуку, княгиня принялась обдумывать предстоящую встречу с Малом… «женихом», мать его!..
Сперва надо с ним встретиться и успокоить, дабы поверил ей. Потом необходимо справить тризну по Игорю да принести жертвы светлым богам в его память. Так она и выкупит душу мужа у темных сил, так откроет Игорю путь в Ирий. А потом… Потом будет великий поход, когда уже все поймут, что Ольга не передаст никому власть, а сама достаточно сильна, чтобы побеждать и править. И она даст понять всем, что ее власть законна и мудра.
Вот об этом думала великая княгиня, сидя в закоптелой избе, слыша за перегородкой возню скотины, перешептывание детей, тихий плач женщин, ворчание мужчин. Она смело подходила к любому из них, была приветлива, но держалась с таким достоинством, что перед ней робели. А потом ей вдруг надоело все. И эта курная изба с темным сводом, надоели эти блохи, что лезли со шкур, тараканы на бревенчатых стенах, этот полумрак, запах дыма и навоза. Ольга была готова удивиться, как ее сюда занесло? Вон даже ее прислужницы ноют, вспоминая, как хорошо им жилось в киевском детинце, какой там свежий воздух, сытная еда, чистота и роскошь. А тут…
– А ну уймитесь вы! – прикрикнула она на своих женщин. – Княгиня ваша терпит, и вы молчите!
Да, именно ей, Ольге, надо развеять эти чары, вернуть небу солнце, ей, словно богатырше из сказа, которой под силу было возвести на небо алого всадника зари.
Раздраженная и злая, она вышла за порог, смотрела на туман, спрятавший за плотной пеленою небо и землю. Холодно вон как, хотя уже и лето настало. Ольге не нравилось уныние на лицах ее отряда. Надо же, такими гоголями выезжали, а тут… Вон сгруппировались вокруг разведенного огня, подогревают на палочках куски мяса.
И тут княгиня увидела, как из пелены тумана показался волхв. Немолодой, но и не старый еще, идет быстро, уверенно. Остановился среди удивленно замерших дружинников, огляделся, провел по длинной бороде рукой, где даже на запястье брякнули навешанные на бечевку костяные амулеты.
– Морок да пощадит вас, хоробры.
Сперва в ответ была только тишина. Потом раздался голос Претича, почти веселый:
– Перун поможет – и никакой морок уже не страшен.
Волхв-древлянин оглядывался, потом остановил взгляд на шагнувшем вперед Свенельде.
– Я знаю тебя.
– Еще бы тебе не признать своего посадника, Пущ кудесник. С чем прибыл?
Волхв смотрел без всякого выражения. Таким же невыразительным был и его голос:
– Ваш гонец сообщил, что гордая княгиня Ольга ответила согласием на сватовство Мала Древлянского.
– Ответила, – вышла вперед Ольга. – Вдове не пристало долго ходить невестой. И если она не пошла за супругом в светлый Ирий на погребальном костре, ей должно справить тризну на его могиле, чтобы дух умершего успокоился и не мешал женщине найти себе последующего суженого и господина.
Она говорила спокойно, будто и не чувствуя давящей силы темно-желтых неподвижных глаз Пуща. Что он… Вот она – княгиня! И пусть Ольга была простоволоса (жалко, убор нарядный не успела надеть), с переброшенными на грудь русыми косами, но возможно, так и полагалось невесте, едущей к жениху. К тому же ее гордая осанка, ее красота и молодость, а также ее смелая речь подивили этого бородатого лесовика не меньше, чем перед тем тиуна Милюту. Он даже смутился, отвел взгляд.
– Где наши гонцы? – властно спросила княгиня.
Волхв Пущ судорожно глотнул, приходя в себя, пошевелил седыми бровями, будто обдумывая что-то, и ответил вопросом на вопрос:
– А где же наши мужи нарочитые, какие обязаны были привести тебя к Малу?
Теперь они опять мерялись взглядами, но Ольга только гордо заломила бровь.
– В Киеве ваши бояре и старейшины остались. В заложниках, дабы вы ничего злого ни со мной, ни с людьми моими не сотворили. А вы тут… с вашим чародейством… Учтите, за каждого моего человека киевляне посадят на кол любого из ваших почтенных бояр!
Пущ покачал укоризненно головой.
– Не дело это. Мал к тебе со всем сердцем своим. Со всей Ладой пресветлой…
– И ты смеешь поминать Ладу небесную после того, как сами Морене присягнули?
Ольга, как ни старалась, не могла сдержать гнев. Но тут Свенельд решил вмешаться.
– Зачем тебя послали, Пущ? Ждать ли нам тут Мала или…
– Мал уже выехал из Искоростеня навстречу невесте. Мне же велено провести вас сквозь чащи, дабы встреча та состоялась. Ибо сами вы теперь ни на что не годны.
Волхв сказал это с таким самодовольством, что Свенельду захотелось дать ему кулаком в глаз. Но он только поклонился, тряхнув головой, чтобы упавшие на глаза волосы скрыли их неласковый блеск.
– Добро, служитель. Сейчас невеста принарядится да уборы наденет, а витязи наши закончат трапезу. Ну, и в путь.
Да, пришлось все же Ольге надевать уборы, венец из светлого злата с колтами-подвесками в яркой эмали, в тон им серьги, ожерелье чеканное с голубыми опалами на груди расправила. Женщины еще обхаживали ее, когда княгиня спросила, где ведьма.
– Здесь я, – отозвалась Малфрида, возникнув из темного угла. Ее лицо почти до кончика носа было покрыто краем капюшона. – Но мне нельзя показываться на глаза волхву этому. Я Пуща знаю… – Тут она сделала паузу, словно борясь с обуревавшими ее чувствами. Еще бы, вспомнила уже, что этот служитель был среди тех, кто ловил ее, а потом вез на казнь, по пути отдав на поругание. – Я его знаю, – повторила она, – но и он меня помнит. Может узнать. А это не к добру.
– Понятно, – чуть кивнула Ольга, глядясь в зеркало на длинной ручке, какое держали перед ней. – Как поедем, оставайся в конце обоза, Малфрида. Скажу, что ты моя прислужница, а волхвы не больно к бабам приглядываются.
Тем временем во дворе люди Свенельда уже навьючили лошадей, проверяли подпруги у верховых, покрыли нарядным чепраком буланую кобылу княгини-невесты. Пущ все это время держался в стороне, стоял к ним спиной за вспаханной вкруг погоста межой, перебирая свои амулеты и что-то нашептывая. И все видели, как по его наказу туман перед ним рассеивается, открывается дорога, показываются и расступаются стволы могучих деревьев.
– Никогда еще волхвы у меня в поводырях не были, – громко сказал Претич, поправляя на буланой княгини расшитый яркими узорами чепрак с длинными кистями. – Ну чисто я сам князь-гость у древлян.
– А ну поди-ка сюда, князь-гость, – приобняв его за плечо, громко сказал Свенельд и увлек молодого воеводу в сторону. Уже тише добавил: – Ты знаешь, зачем едем? Не пировать, а убивать. И возможно, не с такой залихватской удалью, как ты у себя на заставах, соколик, привык. Справишься ли? Нам, возможно, безоружных кромсать тесаками предстоит.
Претич только запихнул под шлем русую вьющуюся прядь, что упала на глаза.
– А тебе такое приходилось, Свенельд? Резать… Гм. Если понадобится, мои справятся.
Больше они не шептались, но Претич уже понял, что другого от его людей не потребуют. И еще понял, что, помогая Свенельду справиться с древлянами, он этим выкажет, что его князь Тудор признал Ольгу правительницей. А ведь его прислали как раз за тем, чтобы мутить бояр в Киеве, Тудор-князь сам о вокняжении на Горе подумывал. Но Претич уже здесь как союзник Свенельда. И если они рядом будут проливать кровь, то по закону воинского побратимства он уже не смеет против него интриговать.
Когда все были готовы и княгиня села верхом, Пущ наконец очнулся, оглядел всех, сорвал пучок травы и, скатав ее в клубок, бросил на тропу перед собой. Тот так и покатился, словно ежик побежал. Пущ двинулся за ним среди расступавшихся слоев тумана. За ним неспешно двинулись остальные. И всем казалось, что идут они через туман, как будто воду собой раздвигая – настолько воздух вокруг был плотен и тягуч.
Ольга ехала на буланой, которую вели под уздцы два дружинника. Она глядела на дорогу между ушей своей лошади, стараясь не озираться по сторонам, хотя все время ощущала рядом, за ветвями и туманом, какое-то шевеление. От напряжения у Ольги ломило спину, но она продолжала сидеть прямо. В ней как будто проснулись неведомые ранее способности: слух обострился, взгляд замечал любое движение в белесой мути, и даже затылком под тяжелым венцом она угадывала всякий проблеск жизни в нависавших над дорогой ветвях. От всего этого мурашки бежали по коже.
И все же они продолжали двигаться вперед. Тихо и скученно, шаг в шаг друг за другом, все – за волхвом. Он же шел широко и размашисто, побрякивая амулетами, стараясь не сводить взгляда с катившегося перед ним пучка трав.
Неожиданно впереди туман как будто стал рассеиваться, появилась широкая проторенная дорога, без всех этих нависающих и наступающих по сторонам деревьев, исчезли то и дело преграждавшие путь похожие на змей коренья. И откуда-то долетал звук била. Бум-бум, бум, – словно стучало огромное сердце.
Волхв Пущ остановился, стоял прямой и достойный, на лице читалось удовлетворение.
Свенельд чуть склонился к Ольге и указал вперед, туда, где за расплывавшимися пластами тумана стали вырисовываться нагромождения бревен большой усадьбы.
– Это Малино – вотчина древлянского князя Мала.
Теперь она сама видела: у небольшой реки столпились строения, окруженные мощным частоколом. А чуть в стороне стояло несколько длинных древлянских изб – селение. Оттуда показался народ – стояли группками, тоже разглядывая прибывших. И еще Ольга отметила, что на шестах над главной вышкой нигде нет изображения привычного у полян петушка – вестника зари, птицы, угодной Даждьбогу и Сварогу жаркому. Даже на стрехах изб нигде не выступали привычные изображения смотревших в разные стороны резных коньков – любимцев Перуна. Ну да и могли ли они тут быть, когда сейчас никто из светлых богов не имел власти в земле древлян? Это было непривычно и как-то неправильно. Ольге сделалось не по себе. И все же она выпрямилась в седле, глядя, как распахнулись в усадьбе ворота и стали выходить ей навстречу люди. Сперва кмети показались, стали рядами, опершись на высокие копья. По виду от киевских не отличить – кольчуги, шеломы остроконечные, щиты с коваными умбонами посредине. Потом появились одетые в богатые меха нарочитые люди.
Свенельд стал пояснять, кто тут бояре, кто волхвы древлянские, а вон и сам жених Мал вышел, тот, что невысокий да полный, в украшенном каменьями венце да опашене черно-бурой лисы на плечах, с богатой гривной на груди. А молодой волхв подле него – его первый советник Малкиня.
– Этот волхв самый опасный, – неожиданно раздался рядом голос Малфриды. – Он мысли угадывать умеет. С ним будьте осторожнее.
Ольга с удивлением взглянула на свою колдунью: надо же, с чего вдруг опасаться перестала, наперед лезет? Но Малфрида спешно поясняла: этого читающего помыслы чародея непременно надо отвлечь. Она постарается это сделать, пока они иных отвлекать будут. Но это, похоже, не порадовало Свенельда.
– Что, так и потянуло к дружку твоему?
Малфрида как и не заметила злобы в его голосе. Уже разворачивая свою лошадь, сказала:
– Малкине скажешь, что я с вами. Так надо! – добавила с нажимом. – Иначе он все поймет, как если расскажете ему все, что удумали.
Зыркнула напоследок темными глазами и отъехала. Свенельд еле сдержался, чтоб не сказать чего, но сцепил зубы. Но тут Ольга сжала его руку, посмотрела властно. И Свенельд опомнился. Оставив княгиню один на один с вышедшим вперед древлянским князем, сам быстро проехал вдоль строя своих людей да повелел петь во все горло. Что угодно пусть поют, только бы не думать о предстоящем.
Удивленные таким повелением воины сперва переглянулись, но вот запевала затянул, а там и иные подхватили, сперва нестройно, но потом все более слаженно. Даже вышедший вперед улыбающийся Мал попятился, когда русичи вдруг стали распевать во все горло:
– Ягодка к ягодке,
Светик ко светику,
Милая к милому,
Ой, люшеньки-люли,
Ой, гулюшки-гули…
Ну конечно же, такое принято, чтобы при встрече жениха и невесты пели свадебные песни. Однако древлянам больше бы понравилось, если бы эти коварные русичи трепетали после всего увиденного в древлянских лесах. А эти поют, вон присвистывать начали, двое витязей чуть ли не вприсядку пошли перед приближающимся конем княгини. Она сама прибыла сюда к Малу Древлянскому. Такого и волхвы не могли предугадать, когда сватов за ней отправляли. В лучшем случае ожидали посольства с приглашением в Киев, а то и на переговоры на сопредельную межу. И вот же она, Ольга Киевская, княгиня Руси.
Мал потом все же заулыбался, оглянулся на своих ведунов и советников. Молодой волхв Малкиня стоял рядом, хмуря брови под серебряным очельем. Приведший княгиню Пущ выглядел растерянным, бояре из окружения Мала одни улыбаться начинали, другие, наоборот, хмурились.
Еще Мал подумал, что зря из Искоростеня с ним не прибыл верховный волхв Маланич. Тот всегда знал, что делать, однако слишком разъярился из-за того, что Ольга отправила к ним с сообщением христианина Стоюна. А христиан в древлянской земле тут же полагалось сажать на острый кол, чтобы погибали в муках. Этого же Мал велел не трогать, не желая обижать посла княгини. Зато Маланич обиделся, заперся в Искоростене.
Сейчас этот посланец-христианин стоял позади князя Мала и, увидев растерянный взгляд того, постарался приободрить:
– Что же ты робеешь, Мал Древлянский? Иди, встречай суженую.
И сам пошел к своим, никто его удерживать не стал.
Но Мал сперва поглядел на своего верного советника-волхва Малкиню. Тот был напряжен, глаза его скользили по лицам весело распевавших русичей. Взгляд задержался какое-то время на насмешливо прищурившемся Свенельде (этому все нипочем!). А потом он смотрел только на Ольгу. Подумалось, что таких женщин – стать, уборы, непривычно смелый, полный несокрушимого достоинства взгляд, – ему еще видеть не доводилось. Но потом ее внешность перестала для него что-то значить, осталось только стремление угадать ее помыслы… Песни и поднятый русичами шум отвлекали его, но Малкиня пристально смотрел в ее затененные длинными ресницами светло-серые прозрачные глаза… за эти глаза, в ее душу. Ничего особенного княгиня в этот миг не задумывала, просто с чисто женским любопытством оценивала жениха. Она отметила, что и ростом он не вышел, и лицо у него круглое, как луна, и такое же блеклое, да и разъелся, будто хряк. Она так и подумала – хряк. Да, в очах княгини Мал Древлянский и мог показаться не самым пригожим женихом. Особенно в сравнении с Игорем князем – высоким, поджарым, ясноглазым. Его образ вдруг стал таким ярким, что Малкиня даже отвел глаза. Словно увидел того самого Игоря, которому сам вместе с другими выкрикивал на вече смертный приговор. Но тогда иначе нельзя было поступить… Так все решили. И так же тогда думал он сам.
Сосредоточиться Малкине мешали и разговоры стоявших вокруг бояр древлянских. Кто из них негодовал, кто дивился, а кто и посмеиваться начал. Дурмана, что ли, русичи наглотались, раз так веселятся? – гадали древляне. А тут еще Мал на него оглянулся и просто оглушил нетерпеливым стремлением узнать, что же это? Может ли он подойти к Ольге пресветлой, к ладе своей ожидаемой и желанной?
– Иди, княже, невеста ждет, – отпустил Мала молодой ведун.
И таким облегчением повеяло на него от Мала, такой радостью.
«Может, и впрямь сладится у них, – подумал. – Может, смирились русичи, поняли, что древляне недаром на поклонение темным пошли, только бы свободу сохранить. И может, прав был верховный ведун Маланич, уговорив их на подобное святотатство…»
Ибо для Малкини все происходящее в древлянской земле было страшным святотатством. Он продолжал служить своему князю, но на сердце будто камень лежал. И все вспоминалось, о чем просил перед страшной кончиной Игорь. Не о пощаде умолял, не за себя ведь боялся, а за племя древлянское, которое может теперь вовсе сгинуть…
Но об этом думать было тяжело, и Малкиня, отгоняя непрошеные, полные раскаяния мысли, шагнул следом за своим князем, чтобы быть рядом и упредить, если что неладное почувствует.
А вот сам Мал не чувствовал никакой опасности, никакого подвоха. Он ликовал. Пришла-таки, склонилась, признала, как исстари велось, что убивший мужа имеет право на его жену. Мал улыбался, не сводя глаз с этой величественной всадницы, в своем блистающем венце прибывшей к нему, чтобы назваться его женой. Ах, сколько же он мечтал о ней, сколько желал ее! И вот она здесь. Значит, правы были его волхвы, решив подчиниться Морене и Чернобогу, значит, получилось все у них, и древляне не только не пострадают от убийства русского князя, а и получат самое ценное, что есть у Руси, – правительницу Ольгу, а с ней и киевский престол для Мала. А еще она подарит ему сына. Ибо на Мала было наложено заклятие, что сына-наследника родит ему только она. И вот она здесь!
Ольге не нравилось торжество в его взгляде, он сам ей не нравился, был ненавистен… Но нельзя так. Она заметила, как позади князя скользнула высокая тонкая фигура волхва в черном – словно ворон темный, словно тень. Малфрида упреждала о нем. И Ольга стала думать о том, как речи с Малом вести, спешилась, склонилась столь низко, что ее длинные русые косы едва не подмели дорогу у его ног. Мал тут же поспешил ее поднять, в глаза заглядывал. Ольга же с трудом сдержалась, чтобы не плюнуть ему в лицо. Но эту мысль пришлось подавить, и княгиня быстро заговорила с Малом, нарушив покон, когда невеста не имеет права первая слова жениху сказать. Однако Ольга была не простая невеста. Она была правительница, которую восставший подданный принудил к браку.
– Нам надо обговорить все условия брачного ряда, Мал Древлянский. Я явилась сама, без сватов, а твои сваты…
– Да знаю уже, – махнул рукой Мал. Улыбался, отчего его круглые бледные щеки стали еще круглее, мягонький носик совсем утоп между ними. – Мне и посыльный твой, и мой Милюта то поведали. А свадьба-то наша когда?
Ольга заставила себя выдавить улыбку.
– Скорый какой! Мне еще надо тризну по мужу справить.
– Тризну?
Этого Мал не ожидал, стал оглядываться то на Малкиню, то на отставших было бояр и волхвов. Никто его о таком не упредил. Но Ольга настаивала: хочу, говорит, видеть могилу мужа моего, хочу холм возвести над его прахом. Разве древлян не учили, что князей только так надо провожать в последний путь?
Улыбки и недоумение Мала раздражали ее. Какое ничтожество!.. И этот хряк древлянский хочет сделать ее женой, мечтает с ее рукой стол киевский получить!..
Свенельд стоял позади Ольги. Ее мыслей он знать не мог, но он хорошо знал ее саму, поэтому и заметил, как обычно плавная речь княгини стала убыстряться, как всегда бывало с ней, когда волновалась. А тут еще и Малкиня рядом вертится, нахмурился вон, чуть склонил голову, как будто прислушивается к чему-то едва различимому. Ольга и впрямь говорила негромко, а тут еще эти песни воев позади:
– Ох, меду подавай стоялого,
Эх, снопы вяжите пышные,
Ох, усадим на них сударя с сударушкой,
На честном пиру,
Да на свадебном…
Свенельд соскочил с коня, шагнул вперед, а поклонился Малу так размашисто, что его корзно златотканое полыхнуло, как солнечный луч, в этот серый туманный день.
– Прости, что вмешиваюсь, друже Мал, прости и ты, государыня пресветлая, но разве дело, когда столь нарочитые люди дела на дороге обговаривают? Нет, Мал, пусть у вас ныне законы Рода-прародителя и не святы, а у нас все одно принято, чтобы гостей сперва напоили, накормили, в баньке попарили, а потом уже и речи заводили.
Он говорил не останавливаясь, то Мала брал за руки, то Ольгу, то на Малкиню наступал, почти отстраняя его в сторону, зато к невозмутимому Пущу так подошел, что почти потащил того в терем, стал и иных бояр увлекать, говорить, что свита их вон как старается, распевает обрядные свадебные песни, надо теперь им дать горло промочить, угостить медом и квасом. И добился-таки, что все гурьбой двинулись к воротам Малино, входили с шумом, песнями и гоготом, где уж тут понять, что и у кого на уме. И все же Свенельд улучил миг, когда уже под навершием широких усадебных ворот оказался подле Малкини, и довольно бесцеремонно развернул того к себе.
– Эй, кудесник, тут тебя кое-кто видеть желает.
Кивок туда, где входили во двор три спутницы Ольги. Одна молодая, другая постарше, а третья не разберешь какая – в темно-красной пенуле с надвинутым на глаза капюшоном. Видел, как Малкиня замер, как смотрит, и опять ощутил злость. Так неужели и впрямь от этого хитрого древлянина в длиннополой, как у иного христианского священника, одежде понесла его боярыня? Ведь было же что-то некогда между ними, ведь не зря Малкиня так просил посадника за Малфриду, да и Малфутка потом всегда о нем ласково отзывалась.
Но именно эту его мысль и уловил Малкиня.
– Что? Малфутка здесь? Она не забыла меня?
– Как, забудешь тут, – процедил сквозь зубы Свенельд. – Твое дите у нее под сердцем.
Малкиня удивленно и словно обиженно поглядел на посадника. Но через миг его уже иное волновало: что, если кто узнает в спутнице Ольги ведьму? Ту самую, которую он некогда от костра спас да Свенельду передал, с непременным условием, что в древлянский край она никогда не возвратится… Так какого рожна, спрашивается, Свенельд опять притащил ее?
Но спрашивать уже было некогда. Свенельд с князем Малом и Ольгой поднимался на высокое крыльцо усадьбы, а Малфрида была тут, рядом, Малкиня даже уловил ее радостные мысли от встречи с ним. Радостные!..
Он бы и сам возрадовался, если бы так не волновался за нее. Вот и схватил за руку, повел за угол, протащил между дворовых построек и хлевов, пока не вывел через боковую калитку в частоколе, повел прочь мимо собравшихся поглазеть на прибытие гостей окрестных селян. Эти же селяне могли и обратить внимание на куда-то спешно идущего волхва со странно одетой, закутанной женщиной, но сейчас им было не до того. Они давно отвыкли от появления чужих в их унылом суровом мире, где вопли лешего у порога стали привычнее песен и плясок, и теперь только и твердили, мол, кончатся скоро наши напасти, Ольга Киевская смирилась, а значит, не нужно будет почитать темных богов. Теперь-де вновь люди вспомнят Даждьбога и Рода доброго, Перуну поклонятся, и он вновь кинет молнию сквозь тучи, принудив нежить затаиться в чащах и отступить перед силой людей, чтящих небожителей, а не силы мрака подземные.
Вот под такие шумные и исполненные надежды речи Малкиня и Малфрида прошли сквозь толпу, стали удаляться, миновали открытое пространство-межу, отделяющую усадьбу от опушки леса. Они скрылись под тяжело нависавшими еловыми ветвями, не заметив, как вслед за ними скользнул еще один из древлян. Не то воин, так как его куртка была обшита бляхами, не то лесной охотник, так как его осторожная поступь была не слышна среди валежин. Лицо его почти затенял куний колпак с низкими полями, только был виден аккуратный прямой нос и сильный выбритый подбородок, чуть раздвоенный небольшой ямочкой.
Древлянин тихо двигался, таясь за обросшими мхом еловыми стволами, в то время как Малкиня уводил ведьму по едва заметной лесной тропе.
– А ты не боишься этих лесов колдовских, Малк? – почти весело спросила у молодого волхва Малфрида, когда он остановился и она, невозмутимо расправив подол, уселась на одно из поваленных бревен. Подумала сперва, что ранее эти места были вычищены, дубы разрастались, привольно раскидывая могучие ветви, ели между ними стояли лишь кое-где. А теперь вон сумрак вечный, подлесок кругом пророс, лапы елей шатрами нависают до земли, мошка и гнус вьются из-под них даже среди бела дня. Да и был ли день белым? Вон туман вроде как сошел, а все равно сумрачно, неуютно, сырость пробирает.
Малкиня смотрел на нее как на чудо.
– Ну а тебя лес древлянский не пугает, Малфутка? Что вообще тебя может напугать, раз ты осмелилась явиться в край, где тебя всякий пронзить осиновым колом сочтет за честь?
– Я Свенельда жена, – почти с гордостью заметила Малфрида. – И я колдунья самой Ольги, для которой ваш Мал что хошь сделает.
– Но оценит ли она это, а, Малфрида?
Он не называл ее более Малфуткой, он почувствовал в ней чужую. Они служили разным правителям, которые враждовали, у которых еще ничего не сговорено, и оба – и Малкиня и ведьма, – понимали, что Ольга не желает этого брака. Но все же приехала.
Казалось бы, сейчас, когда вокруг не было скопища людей с их многообразием мыслей, Малкиня мог прочесть все, что таит в себе ведьма, но ему это не удавалось. Он сразу ощутил, что она стала сильнее и мудрее, что она может от него заслоняться. Или что-то помогает ей заслониться? Малкиня чувствовал только темную пелену, которая укутывала ее, как та же пенула скрывала ее тело. Волхву стало не по себе от столь неожиданной и непонятной ее скрытности. Ранее она была открыта перед ним, как лесная прогалина открыта солнечному свету. Теперь же в ней было столько же мрака, сколько таили в себе древлянские чащи. Но все же она хотела, чтобы он кое-что понял. Будто приоткрыла завесу, дав ему разглядеть, что он нравится ей. Мысли эти вспыхивали, как зарницы в ночи, и он сам себя увидел со стороны ее глазами: высокого, тонкого в поясе, но плечистого, с длинными, гладко расчесанными волосами, схваченными серебряным обручем, в чистой черной одежде с усеянным бляшками поясом, со строгим и значительным лицом, с ясными голубыми глазами…
– Ты стал красивым, Малк, – блеснув в улыбке ровными зубами, произнесла Малфрида.
– Ты тоже хороша. Но ты ведь всегда мне нравилась.
Об этом говорить было приятно, но имели ли они на это право? Он ведун, давший обет безбрачия. Она жена другого, того, кто вдруг так болезненно заревновал ее к Малкине, хотя и сам же хотел оставить их вместе.
– Ты ждешь дитя? – как будто только вспомнил Малкиня ревнивую фразу посадника. – И как я понял – не от варяга своего?
Малфрида перестала улыбаться. Спросила почти злобно:
– Вот, может, ты и подскажешь, кто ребеночка мне сделал?
Он отвел взгляд. Смотрел, как неподалеку качается лапа ели, будто укрывая кого, будто грозит им кто. Там кто-то был, Малкиня ощущал обрывочные мысли духов леса, удивленных и встревоженных проникновением людей в колдовскую чащу, но отгородился от них. Ему сейчас надо было поговорить со своей единственной любовью, которую он сам некогда вручил другому. А то, о чем она спросила… Она сама могла догадаться, кто отец ее дитя. Или не могла? Но от этого легче не становилось. То, что случилось с ней, лучше не вспоминать. Да как забудешь, если после тех, кто глумился и унижал ведьму, в ее теле осталась такая отметина? А он-то надеялся, что теперь у них со Свенельдом все ладно будет. Ладно для них двоих, не для Малкини… Но он давно смирился, что она не для него.
Волхв заговорил о другом. Сказал, что он сам присягал Морене и Чернобогу, на нем их обереги, а с такими знаками его не трогают духи леса, наоборот, они слушаются его. Малфрида всегда считала, что он слабый кудесник, так пусть же поглядит. И он повел рукой в сторону качающейся лапы ели, будто приказывая кому-то уйти. И тут же оттуда заскакал зайцем маленький лохматый старичок с заячьими лапами – только труха древесная с него посыпалась, когда по пути зацепился за торчавшую корягу.
– Видишь, меня теперь любой лесовик слушается. И так же они подвластны любому из наших волхвов, всем тем, кто стоял у жертвенного костра Морены, когда мы приносили ей русских витязей, на кого попали капли крови отданного в жертву Чернобогу русского князя.
Он говорил, стараясь не смотреть на нее. Сказал, что древляне сейчас могут наслать любое колдовство на Русь, любых духов. И то, что в Киеве знают это, добро. Русь никогда не обладала такими кудесниками, какие испокон веков родились в древлянской земле. Да и витязи у древлян отменные, Мал вон какую рать собрал, и когда сойдутся витязи древлянские да еще подвластные духи, да чары колдовские, да еще и союзное племя волынян, если все встанут в единое воинство… Перед такой силой никто не устоит.
– Это ты мне нарочно говоришь, чтобы я Свенельду поведала? – усмехнулась Малфрида и легко откинула с головы капюшон, провела рукой по уложенным короной черным косам, поправила выбившийся на виске волнистый завиток.
В лесу опять что-то ухнуло, затрещало, застрекотало где-то, будто сойка закричала, но может, и засмеялся кто дребезжащим смехом, ветка треснула где-то поблизости. А Малкиня смотрел на Малфриду, любовался ее странной красотой. Ну у кого еще такая гладкая смуглая кожа и интересные впадинки под скулами, у кого такая гордая посадка головы и темные жгучие глаза? – и ощущал приятное тепло в груди. Но вслух сказал иное: древлянам после того, как они князя решились казнить, нужны были такие чародейские силы, чтобы чувствовать свою защищенность.
– И вы готовы были погубить свое племя ради этих сиюминутных сил? – искоса взглянула Малфрида. – Разве не ведаете, что становится с теми, кто темным служит? От тех сам Род отступается, люди вымирают и ничего после них не остается. И это жестоко. Очень жестоко, даже я, ведьма, наученная убивать, это понять могу. Ну да ваш Маланич верховный и не на такое пойти может, он власть любит, ему все нипочем, только бы возвыситься. А князь Мал глуп и недальновиден. Волхвы же древлянские упрямы, они последние вольности свои чародейские потерять опасаются. Да и вина на племени после гибели князя. Но вот ты сам, Малкиня? Ты ведь всегда светлый был, несмотря на то что в черном ходишь. И вот я вижу, что ты тоже стал поклоняться проклятому Чернобогу и Морене лютой.
– Чернобог нам был нужен, чтобы силу заиметь, – как что-то заученное, упрямо ответил Малкиня. – Неужто вы бы нас пощадили после убийства князя своего? Теперь же с нами его сила, вся нежить нам послушна, а Морена… Если ты вспомнишь, то Морена – иная ипостась Макоши доброй.
– Ага. Только злая ипостась. Макошь там в силе, где ее почитают, а не то темное и древнее, что из нее вышло и теперь живет отдельно. Вы сами меня некогда обучали, и ты все это и без меня знаешь. Ладно, до бед древлянских мне дела нет.
– Так зачем же ты прибыла?
– Ну, я… Возможно, я про тебя узнать хотела, – усмехнулась Малфрида, взглянула лукаво, но веселое свечение быстро погасло в ее глазах. И она добавила: – Но вижу, ты с Маланичем заодно. Темным предался.
– Разве был у меня выход? – как-то обреченно вздохнул Малкиня. – Я со своим племенем должен оставаться, меня оно взрастило, ему я служу. И я не мог оставить тех, кто защиту искал от Руси. А ведь Русь уже не единожды примучивала вольное древлянское племя. Теперь же пришел наш черед поквитаться.
Малфрида расхохоталась.
– Вот слушаю тебя сейчас, а такое чувство, что с Маланичем разговариваю. Ох и окрутил же он вас, ох и заморочил! Морене поклоняться решил и вас всех за собой повел. Ну да ладно. Я в том не участвовала. Но по мне, так пусть бы лучше древляне под Русью остались. Дань-то платить племя уже привыкло, только старики порой о былых разбоях и вольностях древлянских помнили, остальные уже свыклись, что с Русью они. Даже выходили из своих лесов на большие торги, союзы брачные с иными племенами заключали, и лад был.
– Лад, говоришь! – подскочил Малкиня. – Это ваш Игорь тот лад порушил, волк ваш киевский! Не было от него спасения. И скажу тебе еще: когда вече собралось решать судьбу волка Игоря, я тоже был за то, что надо его убить, пока не погубил всех, не разорил и уничтожил. И я согласился с Маланичем, когда тот предложил способ избавиться от мести со стороны Руси за убийство князя-волка.
Малфрида смолчала. Она о многом думала в последнее время, многое осмыслила. И понимала, что и ее вина есть в том, что у древлян сейчас такое. Игорь-то за новой данью пошел только после того, как на Свенельда обозлился. Княжеская-то рать поиздержалась в походах, а богатства все у Свенельда рачительного оседали. И она сама к Свенельду ушла… Но она тогда не ведала, как любил ее князь Игорь, это лишь недавно она все вспомнила и поняла, что особенно обозлило Игоря, когда ее подле Свенельда увидел. Но, зная своего мужа, Малфрида понимала, что Свенельд вряд ли бы сделал ее своей боярыней, кабы ведал, что Игорь подобного ему не простит. Посадник древлянский невесту из лесов в Киев вез, не подозревая, что она и есть лада князя его. Игорь же понял лишь одно: и здесь его Свенельд обошел. И войско у Свенельда равное княжескому, и богатства у него, и почтение бояр, и милость княгини, да еще и чародейка Малфрида. Вот и захотел князь помститься Свенельду, а еще скорее сам проверить, насколько верен его посадник, раз имеет дерзость даже на женщину князя посягать. А заодно так он мог показать, что забирает у Свенельда то племя, какое некогда дал на кормление предприимчивому варягу. Для этого он сам должен был пойти в полюдье к древлянам и взять с них дань лично для себя и для своих людей. И это после того, как древляне уже рассчитались со ставшим им привычным Свенельдом, после того, как откупились где данью, где подарками. Но Малфрида не сочувствовала древлянам. Да ей эти древляне… Пропади они пропадом, после того, что они с ней сделали. Но ведь люди все же… А еще она подумала, что никакая дань, пусть и двойная, не хуже того, что с ними их же волхвы сотворили. Ведь вымрут же теперь все, без помощи богов, без сил Рода-прародителя и подателя жизни, без сил Перуна и милости Лады. А не вымрут – ужо Ольга с ними за смерть мужа поквитается. Но стоп – о таком думать при Малкине не стоило. Пусть и укрывает ее помыслы оберег Кощеев, но кто знает, насколько силен дар в получившем новую силу ведуне древлянском.
Она чувствовала, как он глядит на нее, и улыбнулась: лукаво и обольстительно, с той долей очарования, какое всегда сквозило в ее белозубой улыбке на смуглом лице, когда глаза ее начинали искриться, а пухлые губы могли отвлечь от серьезных помыслов любого мужчину. Очарование ведьмы… в нем была особая сила. Не важно даже, что эта ведьма на пятом месяце беременности.
Однако сейчас Малкиня как будто не отреагировал на ее лукавое заигрывание.
– А ведь из-за тебя Игорь погиб, Малфрида, – как-то торжественно произнес он.
Она это уже поняла. Но как догадался Малкиня из чащи? И она лишь повела плечом, заметив: дескать, рано или поздно бы Игорь смирился, что она жена Свенельда.
Но Малкиня думал о чем-то своем, его голубые глаза затуманились.
– Игоря никогда не любили у древлян, еще с тех пор, как он, только вокняжившись, подавил их мятеж и наложил более тяжелую дань. Потом, уже при Свенельде, как-то племя смирилось, что под Русью находится. Я сам порой думал, что и так жить можно. А тут Игорь опять – злой, беспощадный, требовательный. Это не Свенельд, с которым договориться можно. Мы ему: мол, все уже взято, со Свенельда своего спрашивай, и наши закрома пусты. Он же: раз пусты, людьми возьму. Вот и брал в каждом селе то по юноше, то по девушке, а когда и по кузнецу мастеровому.
– Но ведь не на жертвенный же алтарь забирал людей! Пристроили бы древлян подневольных, в Киеве такие и сейчас есть, и ничего, многие давно выкупились, но что-то назад в древлянские чащи не просятся, прижились на хлебах полянских, в сапогах да в сукне добротном расхаживают.
– Да ну? Может, скажешь еще, что на рынки рабов древлян не отправляют? Не отдают в неволю, чтобы казну пополнить?
На это Малфриде нечего было ответить: знала ведь, что кроме мехов и меда купцы увозят на дальние торги и людей, а славяне всегда дорого ценились на иноземных рынках.
Малкиня же продолжал свой рассказ:
– Вот после того, как Игорь обобрал древлян и двинулся с войском восвояси, Маланич и предложил, как освободиться от жадной Руси. Сказал, что если принесем невиданную жертву темным, Кровнику и Морене, они силу силенную возымеют, а в благодарность и нам ту силу дадут. И жертвой таковой может быть сам князь и его дружинники. Но как было древлянам взять князя, когда он прибыл с войском отменных витязей, каждый из которых в бою стоит троих, если не более, лесных древлян? И вот тогда Маланич и придумал особую хитрость, какая могла отделить князя от его воинства.
Теперь в голосе Малкини появилось нечто столь необычное, что Малфриде не по себе сделалось.
– Я сам нагнал возвращающуюся с данью дружину Игоря и сообщил, что у меня есть весть для князя. А как мы отъехали в сторону, сказал, что меня отправила за ним Малфрида.
– Я?
– Да, ты, древлянка Малфрида, кудесница лесная. А не та, схожая с тобой, какая стала женой Свенельда. И в доказательство показал ему прядь светлых волос. Или забыла, что когда с Игорем сходилась, ты светлокосой была? Мне ничего не стоило найти среди наших баб такую же светловолосую, а со Свенельдом бы была темнокудрой. Вот я и убедил Игоря, что ты здесь в лесах обитаешь и ждешь его. И князь тогда прямо засветился весь. Сказал своей дружине, мол, идите с данью домой, а я возвращусь и пособираю еще. Ну не мог же он им поведать, что из-за лады своей опять возвращается? Стыдно ведь, князь как-никак, а вот так из-за бабы… Но слова те его слышали и наши древляне. Вот и поспешили сообщить, что Игорю мало той дани. А Маланич и произнес перед людным вече древлян те роковые слова: «Если повадился волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его». И ни один из присутствующих не сказал слова против. Игорь же ехал с малой дружиной, я сам его вел дальше от дорог к речке Гнилопяти, где его уже ожидала засада, и…
– Все, молчи! Молчи! – вскричала Малфрида и прямо кинулась на Малкиню, руками с растопыренными пальцами, казалось, в глаза ему сейчас вцепится.
Но молодой волхв легко перехватил ее руки, закрутил их ей за спину, а сам крепко прижал ее к себе, обхватил, удерживая, кричавшую и рыдающую. Она сперва билась, потом просто обмякла от плача. А на Малкиню так и нахлынули ее видения: вот Игорь на вороном коне в богатых мехах легко скачет вдоль заснеженного Днепра под градом Любечем и смотрит яркими синими глазами на стоящую на пригорке подбоченившуюся девушку в алом шарфе.
«– Ты чья же такая будешь?
– А ничья! Но захочешь – твоей буду!»
А вот Игорь стоит у высокого штевня крутобокой ладьи, ветер треплет его яркое синее корзно, развевает темно-русые кудрявые волосы с седой прядью ото лба. Игорь оглядывается на Малфриду и улыбается так нежно.
Или вот князь, с влажными, прилипшими ко лбу прядями, приподнимается на локте и смотрит еще затуманенными от страсти глазами. Шепчет: «Никого и никогда не любил я, как тебя, лада моя, древляночка колдовская».
Или еще… И еще… Смеющийся Игорь, задумчивый, печальный, властный. И в голосе его проступает горечь разлуки: «Обещай, что дождешься меня! Ведь без тебя я как парус без ветра, свеча без пламени, меч без рукояти…»
Нет, это был не тот князь-волк, которого ненавидел Малкиня, ненавидели все древляне. Это был князь Малфриды. Так вот кого любила она… когда рыдала на груди у Малкини, забыв схоронить свои помыслы, забыв, что ведьмы и любить-то толком не могут…
Но было еще что-то в ней, какие-то темные силы всколыхнулись вокруг нее, словно кто-то страшный и незнакомый. Лютый зверь выл в ней, как проклятый всеми вурдалак воет на луну в своем одиночестве. Нелюдь, другая душа ведьмы Малфриды. И на этот вой что-то откликнулось. Неведомая сила вдруг ударила Малкиню в живот, так что он отлетел, покатился по земле, задыхаясь.
Малфрида тоже пошатнулась, а потом вцепилась во что-то под широкой накидкой, склонилась, удерживая. На ее еще залитом слезами, искаженном плачем лице появилось удивление, почти страх. Малкиня пытался привстать, ловя ртом воздух, когда заметил, что из-под полы ее пенулы как будто выскочил большой паук, пополз, побежал по складкам пелерины, уворачиваясь и не давая Малфриде его поймать. Малкиня с удивлением понял, что это нечто вроде руки, странной, сморщенной, когтистой. Гадость какая!..
И вдруг это жуткое существо-рука отскочила и прежде, чем они опомнились, кинулась туда, где вдруг из кустов показалась лобастая медвежья голова. Медведь!.. Но летом медведи сыты и не опасны, а этот пер на них, глухо утробно урча и мотая головой. И только через миг стало ясно, что медведя просто гоняют расшалившиеся, вошедшие в силу дубравицы и лесовики, каким лишь бы зверю голову поморочить. Сами лесные духи только смеялись – беззвучно для людского слуха, но от этого еще более жутко, – а вот медведю от их щекотки и пинков было страшно, он ломил через заросли, не видя куда. И как раз на Малфриду и Малкиню, на людей.
Малкиня не успел схватиться за Моренины амулеты и встать, Малфрида и сойти с места не могла, а когтистая лапка уже с размаху ударила медведя в крутолобую голову, как раз над глазами. Словно перепелка порхнула, а сила удара была такая… может, Малкине даже повезло, что его не так отпихнули. Ибо медведь просто покатился кубарем обратно в чащу, зарычал уже не глухо и недоуменно, а во всю силу, от боли и удивления. И кинулся прочь, только треск и рык по лесу пошел. А все эти расшалившиеся бездумно, чуть не приведшие к беде лесные духи тоже испугались, растеряли привычное веселье, стали кричать, метаться с открытыми ртами, цепляясь кореньями-волосами за ветки. Сталкиваясь, дубравицы роняли свои сплетенные из дубовых веточек венки, с их ног осыпалась кора, лохматые лапки лесовиков расползались, и они падали на землю, укатывались кто куда клубками листьев и хвои. И продолжали кричать, причем так отчаянно и испуганно, что не только улавливающий страх иных душ Малкиня услышал их ужас. А лес вокруг зашумел, зашелся рыком, криками, треском, как будто убегал кто… Медведь, лесные нелюди, еще кто-то тяжелый, под чьей ногой громко трещал валежник и ломались кусты подлеска.
Малкиня все же поднялся, схватил амулет с выбитой на нем скалящейся улыбкой, стал что-то быстро говорить. Но отдернул руку: амулет Чернобога неожиданно стал горячим, как будто божество не помогало, а только злилось. Но помощь уже была не нужна. Лес стихал, кусты и лапы елей качались медленней, все успокаивалось.
Малфрида спокойно подняла оставшуюся лежать на земле отвратительную кисть, отряхнула ее от хвои и спрятала в калиту на поясе.
– Что это у тебя? – спросил Малкиня.
Ведьма одернула накидку, а на волхва взглянула едва ли не с вызовом.
– Что-то, как погляжу, не так и уверенно справляешься ты с разнузданной нежитью, ведун. Если бы не мой амулет, заигравшиеся духи посмеялись бы, наблюдая, как медведь нас дерет.
Малкиня не отвечал. Он понял, что у Малфриды есть могущественный оберег, способный и преграждать доступ в ее мысли, и оберегать хозяйку.
– Что это? – опять спросил Малкиня.
– Подарочек Кощея, – засмеялась Малфрида. – И уж поверь, он понадежнее будет ваших оберегов Морениных.
Малкиня судорожно сглотнул. Подношение от Кощея…
– Кощей не властен в этих землях, – сказал он сурово. – И с Чернобогом они извечные недруги, и Морена у Кощея супруга непокорная, ненавидящая его. Здесь их поле власти.
– Да ну? – насмешливо вскинула темные брови Малфрида. – А вон косолапый-то убежал, как и от рогатины не бегает.
Малкиня вдруг понял, что ему надо сообщить своим о присутствии амулета враждебной силы. Силы даже не светлых богов, от которых темное колдовство оберегало лес, а других хозяев тьмы. Но это значило предать Малфриду, а этого он не мог. Он любил ее, и она это знала. Ах, освободиться бы ему от этого чувства!.. Но людские страсти, людское сердце порой посильнее любых чар бывают.
– Пора возвращаться, – только и сказал он. – Мы долго отсутствовали, на это могут обратить внимание. А если в Малино узнают… – он подумал немного и сказал: – Если тебя кто узнает, я ушлю того подалее.
Они вышли из леса, когда уже начинало смеркаться, темные тучи опять затягивали небо, строения Малино сливались в этом мраке в одну сплошную громаду, как и избы селения на берегу. Было видно, как волхвы по традиции обходят с заклинаниями постройки, чтобы разошедшиеся духи не смели приближаться к людскому жилью. Но они сейчас и не смели. Ибо в усадьбе было сегодня весело: даже сюда, на опушку леса, долетал шум, слышалась музыка и пение. Похоже, счастливый Мал устроил для прибывшей невесты веселое пиршество.
И еще они увидели, как из ворот усадьбы выехал верховой. Видать, его наделили особой силы оберегами, если пускался по лесной дороге ночью. А ведь несся во всю прыть. Малкиня едва распознал гонца в надвинутом на лицо меховом колпаке.
– Кто это из лесных древлян умеет так ловко с конем обращаться? – удивилась Малфрида, наблюдая за конником.
– Это…
Но Малкиня сдержался, не назвал ей имя проехавшего. Мокей вдовий сын, лесной торговец, который с недавних времен стал одним из служилых людей князя Мала. Но Малфриде не стоило напоминать о том, кто некогда возглавлял толпу ее преследователей.
– Да так, один из людей Мала Древлянского, – ответил Малкиня небрежно. И отвлек Малфриду, указывая на еще не запертые ворота: – Вон гляди, муж твой нас ждет. Небось волнуется, где это его женка с волхвом пропадала.
– Волнуется? – как-то грустно переспросила Малфрида. – О нет, Свенельд скорее гадает, куда это Мал в ночь своего человека отправил.
– Ясное дело куда. В Искоростень, сообщить о приезде княгини.
Так, переговариваясь, они и подошли к воротам, где, широко расставив ноги и откинув гордую светловолосую голову, стоял Свенельд. Он отступил при их приближении, пропуская во двор, слова не сказал. Но Малкиню так и оглушило исходящей от него ревнивой обидой. Но это и позабавило, он даже усмехнулся в темноте. Что ж, пускай хоть этот думает, что у него все ладно с чародейкой. Ибо нет между ними ничего, что согрело бы сердце Малкини.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 11 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 8
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps