Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма княгини

Ведьма княгини - Глава 9

2018-01-03, 0:16 AM


Глава 9
Терем князя Мала в Искоростене был богат. Поселившийся в нем в последнее время верховный волхв Маланич с удовольствием расхаживал по его переходам, касался вычурной раскрашенной резьбы на столбах-подпорах, оглаживал растянутые на бревенчатых стенах пушистые шкуры, ступал по крашенным в алое войлочным дорожкам-половикам. Везде вышивка, везде богатые тканые полавочники, чисто выскобленные половицы. Но особенно волхву нравились светильники в гриднице: они стояли по обеим сторонам княжеского трона-кресла и были похожи на змеев-ящеров на мощных когтистых лапах, с запрокинутыми к потолочным балкам оскаленными пастями-чашами, в которых горел огонь. Мастерски выполненные, с искусно выделанной чешуей и выпученными глазами, словно оскаленные ящеры испытывали натугу, извергая это мягко пылавшее пламя. Красиво! Мал приобрел их не так давно, все похвалялся ими, говоря, что когда княгиня Ольга прибудет к нему в терем, она поймет, что не за дикого князя выходит замуж, что ее тут ждут роскошь и уют, что лелеять ее Мал будет, любимой женой сделает. Он все время только и твердил, что теперь Ольга свободна и может стать его княгиней, родить ему сыновей. Ничего этому потомку древних древлянских князей так не хотелось, как получить от Ольги сына. Именно от Ольги! Некогда Маланич сам наворожил, что у Мала не родится сын ни от какой иной бабы, только от гордой княгини киевской. Кто бы тогда мог подумать, что так ладно у них получится! Ибо, когда они решили погубить Игоря, Мал с готовностью поддержал их, понимая, что в этом для него единственная возможность получить в жены Ольгу и приобрести долгожданного наследника. Теперь же, когда Ольга прибыла, Мал так и сорвался, так и полетел ей навстречу сизым соколом.
Маланич хмыкнул: каким уж соколом, скорее селезнем, отупевшим от любви, доверчиво кинувшимся в расставленные силки. Ибо с Русью, с ее правительницей надо быть не торопливым, а предусмотрительным. Это и говорил ему Маланич, когда стало известно, что невеста князя увязла в колдовской чаще. Но Мал и слушать ничего не желал, отмахивался, даже ногой топал гневно. Что еще Маланичу надо? – кричал, срываясь на визг. Ольга явилась, сама прибыла, да как докладывают, только с небольшим войском, не с ратью могучей, чтобы мстить, а только с охранниками. И он сам отправится ей навстречу, сам встретит желанную. Вот и поехал.
Маланич же остался в Искоростене дожидаться вестей. Бродит по переходам, размышляет, а заодно… Мало кому бы признался, да только хорошо ему тут, среди такого богатства, где всякий его боится и слушается. Ибо страх – одна из сторон почтения. А роскошь… Проведший всю жизнь в лесах без особых удобств и уюта волхв Маланич неожиданно понял, что роскошь – это одна из составляющих власти. А власть он любил, ради нее и жил. Иначе не интересно.
Сейчас Маланич прошелся по пустой длинной гриднице, туда, где на возвышении между змеями-светильниками стояло княжеское кресло, сел в него, откинувшись на покрытую пушистой рысьей шкурой спинку, поставил ноги на резную, обитую пестрым бархатом скамеечку. Удобно, хорошо, от огней в пастях змеев-светильников пахнет нездешними цветами. Маланич принюхался, представив, как он смотрится на этом месте. Да уж получше рыхлого неуклюжего Мала. Ибо был верховный волхв Маланич мужчина внушительный: высокого роста, худощавый, но статный, плечи прямые и широкие, лицо… Сколько ему лет, Маланич уже и сам не ведал. Когда живешь в чащах да употребляешь мертвую и живую воду, возраст не сильно сказывается. Но длинная грива седых до белизны волос, отросшая ниже пояса, и не менее длинная борода указывали, что чародею немало весен. Однако его темные жгучие глаза оставались по-молодому зоркими и ясными. Особенно их оттеняли белые волосы и одежды Маланича, да еще круто изогнутые черные брови – словно сажей наведенные.
Маланич положил руки с бренчащими подвесками-амулетами на золоченые завитки кресла, оглядел гридницу. Забавлялся, представляя себя князем. А чем он не князь? И хотя во время собраний нарочитых бояр, волхвов и старейшин он обычно стоял за креслом, как советник Мала, все знали, что именно он правит, именно к его речам прислушивается князь. Да еще к речам Малкини. Это немного умаляло ощущение власти у Маланича. Надо же – Малкиня, найденыш, даже не древлянин родом, а просто способный мальчишка, какого некогда разыскали ведуны на берегах Днепра. Он-то и пожить еще толком не успел, чтобы мудрости полагающейся набраться, а надо же, сумел извернуться и стать правой рукой у Мала. И Мал, выслушав Маланича, всегда прежде всего к Малкине своему обернется, смотрит пытливо, словно одному ему доверяет. А Малкиня… Вот уж наградили боги парня умением – мысли чужие разгадывать. С ним и Маланичу порой непросто. Ну да ведь справлялся же, подчинить себе сумел. И хотя Малкиня был разумом не обделен, да только молоко еще на губах не обсохло, чтобы тягаться мудростью с могучим Маланичем. Недаром же Маланич смог и его переманить на свою сторону, когда задумал извести Игоря да уговорить всех отринуть равнодушных небожителей-богов и получить силу от темных, подземных. Но все же от Малкини следовало однажды избавиться. Вот и отправил его с князем Ольгу встречать. Пусть помозгует, как там и что, пусть прочтет мысли княгини и свиты ее, да выведает, отчего она без древлянских сватов вернулась. Ибо исчезновение послов настораживало Маланича. Он бы погадал, но там, за Днепром, власть богов-небожителей еще сохранялась, и он не мог пробиться туда ворожбой.
От размышлений волхва отвлек стук в дверь. Он не подал голоса, просто послал приказ, и стучавший понял, что ему разрешено войти. Страж-воротник, изумленно пялясь на восседавшего на княжеском месте кудесника, сообщил, что прибыл посыльный от Мала.
Посыльным оказался недавно принятый на службу молодой древлянин Мокей вдовий сын. Маланич видел, как этот парень кланяется от порога, идет по алому войлоку дорожки от двери. Этот Маланич был из лесных древлян, но предпочел служить в Искоростене, проявил себя как рачительный и смекалистый в услужении, поэтому Маланич приблизил его, после приставил к Малу как своего соглядатая.
Сейчас Мокей скинул меховой колпак, поклонился низко верховному волхву, коснувшись пальцами половиц.
– Поздненько ты прибыл, Мокей, – обратился к нему волхв. – Что, страшно было ехать по ночи-то?
– Страшно, мудрый, – не стал таиться Мокей. С волхвом-то не сильно и притворишься.
– Зря опасался, нет у тебя веры в чародейство, а ведь я тебе сильно заговоренный амулет дал.
– Знаю, мудрый. Да вот только… Пока скакал в сумерках, они все в чащах таились, я их слышал да и замечал порой, но амулет твой их отваживал. А как совсем стемнело… Конь подо мной был добрый, только он и вынес, когда сама чаща ко мне тянуться лапами начала, пущевики коряги на дорогу высовывали. Где уж тут было не бояться.
– И все же ты поехал.
– Как ты и велел.
Маланич видел, что его гонец еще не отошел от испуга: бледный, взмокшие пряди прилипли ко лбу, глаза бегают. Наконец остановились на ровном пламени горевших светильников, и он как будто только теперь перевел дух, поняв, что опасность позади, что подле могучего Маланича ему ничего не угрожает. Значит, верность его сильнее страха. И если страх побеждает только храбрый, то слово держит только верный. Но Мокей, как знал Маланич, еще и честолюбив. Для него служить верховному волхву значит подняться. Это Маланич понимал, ведь и сам в свое время не желал провести всю жизнь в чащах, потому теперь имеет право хозяйничать в тереме. А Мокей… Волхв вдруг подумал, что такой удалец бабам должен нравиться: вон какой ладный, статный да сильный, голову вскидывает без робости, лицо смазливое, губы мягкие, глаза ясные, бритый, как у иного щеголя киевского, подбородок разделен красивой ямочкой. Маланич знал, что некогда принятый в один из лесных родов Мокей сумел обворожить дочку самого старосты, женился на ней, но все же потом решил дальше идти. С такой родней, как у его жены, он бы сам однажды старостой мог стать, но не захотел терпеливо ожидать своего времени, предпочел добиваться милости у правителей. И уж он старается, им довольны, Мал даже ему десяток воинов под руку выделил, к себе приблизил.
Маланич разглядывал Мокея, пока не решил, что выждал достаточно и не будет выглядеть нетерпеливым. Теперь же сделал знак, позволяя рассказывать.
Сперва Мокей сообщал лишь то, что Маланич и сам предвидел. Поклонился прибывшей Ольге князь Мал, гостьей дорогой назвал, уважил приличествующие законы гостеприимства. Но оказалось, что Мал не просто радушие проявил, а стал заискивать перед ней, спрашивать, что может сделать для желанной, чтобы она к нему расположение проявила.
При этом Маланич нахмурил темные брови. У Мала сейчас сила, он должен ставить условия, на этот счет Маланич особо наставлял князя перед отъездом. А вышло, что Ольга указывает Малу. Ну, допустим, она княгиня и повелевать еще у себя в Киеве привыкла, допустим, она еще обижена за смерть своего мужа, но должна же она уже уразуметь, что ее не править позвали к древлянам, а передать свою власть Малу. И она должна это понимать, раз сама согласилась стать его женой. Она же, со слов Мокея, даже не заикнулась о поездке с супругом в Киев, да и на пиру сидела сдержанная и молчаливая, не притронулась к выставленному угощению.
– Что ты говоришь? – остановил знаком рассказчика Маланич. – Говоришь, от угощения на пиру Ольга отказалась?
– Да, мудрый. Она сказала, что пока не отпразднует тризну по мужу, в доме его убийцы ничего пробовать не станет.
Маланич нарочито медленно огладил левой рукой свою роскошную бороду. На руке не было одного пальца, зато указательный украшал железный перстень со скалящейся зубастой безглазой личиной – изображение железнолицего Чернобога. Маланич взглянул на перстень, будто вопрошая совета. Тааак… По обычаю гость не прикоснется к угощению под кровом хозяина, если не хочет с угощавшим дело миром оканчивать. И все же Ольга здесь, а ее охрана, как отметил Мокей, не чета войску в Малино. Ну да ведь известно, что витязи киевские лучше обучены ратному делу, чем воины-охотники из древлян, пусть даже те в броню, в том же Киеве кованную, обряжены. Мокей особо отметил, что Ольга сейчас не столько гостья, сколько пленница. И все же она смеет держаться с Малом дерзко, о послах, ранее отбывших ее сватать, говорит, что те прибудут уже к свадебному пиру. А вот пир тот случится не ранее, чем она тризну по убиенному мужу отметит.
За внешним спокойствием Маланич скрывал гнев. Ну уж этот Мал… Да и Малкиня чего жмется, не напоминает, что именно Мал должен диктовать условия, а не эта… невесть где найденная Олегом для Игоря девка из каких-то псковских селищ затерянных. И все же Мокей пояснял, что княгиня держалась непреклонно: сказала, что и суженым Мала признает, и людей из Киева вызовет, и приданое привезет, – все только после того, как насыплет над прахом мужа своего курган и устроит поминки-игрища. Да еще повелела, чтобы Мал прислал на тризну самых лучших своих витязей и воевод, чтобы вся знать древлянская туда прибыла. И в итоге Мал поклялся ей, что завтра же разошлет гонцов по всем подвластным ему землям, и не минет и трех дней, как все нарочитые мужи древлянские съедутся, а сам он уже завтра поедет с княгиней к тому месту на берегу речки Ужи, где прах Игоря покоится.
Маланичу было о чем задуматься. Еще недавно он был уверен в покорности своего князя, а вот Ольга только топнула ножкой, и Мал забыл все, чему его волхвы обучали, да кинулся выполнять ее прихоти.
Тут Мокей отвлек волхва от размышлений, неожиданно подойдя ближе, чем полагалось подходить к кудесникам, едва за руку не взял.
– Выслушай меня, о мудрый! Выслушай, ибо все это только присказка, а сказка… Сказ главный мой в том, что…
– Отойди! – гневно приказал ему Маланич. После проведенной в уединении жизни ему и поныне была тяжела близость простых смертных. – На место, сказал!
Мокей послушно отступил, а взгляд у самого странный – глаза горят, длинные русые волосы руками отвел с лица, почти вцепившись в них.
– Главная моя весть даже не в этом, – сказал торопливым шепотом, оглянулся, словно опасался увидеть кого в полумраке гридницы. – Главное, что Ольга с собой Малфриду привезла!
Маланич поднялся столь резко, что пламя в пастях-светильниках заколебалось, отбрасывая его тень до самых перекрытий свода, раздваивая ее, растраивая, и казалось, что из Маланича темные духи прыснули во все стороны. Сам же стоит прямо, дышит так бурно, что блестят посеребренные амулеты, гроздьями висящие у пояса.
– Малфриду?!
Он оседал на место так медленно, точно за вспышкой на него нашла безмерная усталость. Да и было от чего. Машинально он коснулся беспалой руки, словно вспоминая, как отдал мизинец, чтобы подземный дух поведал ему будущее. И было тогда Маланичу предсказано, что погубит его именно та ученица волхвов, которую они взялись обучить колдовскому умению, которая служить им и подчиняться должна была, а на деле… На деле она выскользнула из-под их власти как угорь, стала жить сама по себе, и сколько бы Маланич ни пытался перехитрить судьбу да разделаться с ней, она всякий раз ускользала, пока однажды не уехала, покинула древлянские края, став женой ни много ни мало как самого посадника Свенельда. Тогда Маланич даже немного успокоился, решив, что без древлянской земли Малфрида и силы особой иметь не будет, к тому же Малкиня заверил его, что вернул ведьме ее былую сущность, сделав девкой Малфуткой, какая и заклятий никаких упомнить не сможет. Правда, признался, что порой Малфутка будет кое-что вспоминать, но восстановить все, чему ее волхвы обучили, у нее вряд ли получится. Разве что ее вернет к прошлому некто столь могущественный, кого и у людей встретить трудно. А уж боги и духи простой смертной помогать не станут. Незачем им наделять такими знаниями сильную от рождения ведьму, ибо Малфриду волхвы учили именно убивать, причем ее сила может так возрасти, что и для богов начнет представлять опасность.
Взяв себя в руки, Маланич стал расспрашивать Мокея. Как тот заподозрил, что Малфрида тут? Да и она ли это? Может, схожая какая? Хотя… Маланич понимал, что в качестве столь знатной особы, как боярыня Свенельда, Малфутка вполне могла оказаться в свите княгини. Да и Мокей стоял на своем: Малфрида это, и все.
Маланич задумался. Он знал, что некогда Мокей любил чародейку без памяти, он и ныне меняется в лице, если кто-то вспоминает при нем о ведьме. Но это уже не любовь, скорее ненависть, какая порой возрастает из сильного чувства. А ведь именно Мокей вдовий сын когда-то указал Маланичу, где скрывается в лесах Малфрида. В тот раз Маланичу почти удалось погубить ведьму проклятую… Почти. Ибо он сам тогда был под заклятием послушания, по желанию любого мог обратиться змеем-гадюкой лесной. Ну а Малфрида так и сказала: гад ты ползучий, Маланич. И он послушался, обернулся змеей и уполз. Ну да тому же Мокею волхвы подсказали, как лишить Малфриду колдовских сил. И парень уж расстарался, так расстарался, что едва не замучили ее. А потом откуда ни возьмись Свенельд, взял да увез Малфриду… правда, еще до того Малкиня вернул ведьму к образу просто древлянки Малфутки. И как вызнал Маланич, именно Малфуткой и кличут все древлянку в Киеве.
– Как ты прознал, что это она? – спросил Маланич уже спокойно, даже пожалел в душе, что позволил выказать волнение при слуге.
Мокей поведал все складно, даром, что сам из лесов, речи умел вести, как иной волхв ученый. Некогда Мокея и впрямь волхвы обучали, но да не сладилось, не было в Мокее дара колдовского, а вот смекалка была.
Он сам не мог понять, как узнал Малфриду в закутанной в темно-багряные одежды спутнице княгини. Может, сперва даже и не узнал, а все равно сердце как будто бухнуло в груди, упреждая о чем-то. А тут еще волхв Малкиня увел эту странную женщину в чащу. Мокей же тайно за ними проследил. Он ведь с наговоренным амулетом был, мог беспрепятственно в лес входить. Вот и пошел следом.
Далее он поведал, как схоронился в чаще, как изгнанный Малкиней лесовик едва не налетел на него, когда убегал, но Мокей остался тихо сидеть, стараясь расслышать, о чем они говорят. Они вон все о светлых и темных богах рассуждали, да о том, что Малфрида дитя носит.
– Так ведьма беременна? – переспросил Маланич так, как будто молодая здоровая баба и понести-то не могла. И вдруг засмеялся. – Вот это славно! Тогда сил у нее нет, тогда никто, даже русские витязи, даже сам их Свенельд хваленый не помешает мне разделаться с этой гадиной. Ибо сил у нее нет и быть не может.
– Не может, – согласно кивнул Мокей, оправил оберег Чернобога у пояса, стараясь не смотреть на торжествующего волхва. – Я сам понимаю, что не может. Но силы-то у нее как раз есть.
И он рассказал, что случилось, когда расшалившиеся духи выгнали на беседовавших волхва и чародейку медведя. Вот тут-то Малфрида его каким-то особым чародейством отбросила, да еще и нелюдей распугала. А как?.. Мокей не мог пояснить. Сам тогда поспешил прочь, опасаясь, что и его обнаружат. Его и по сей день пугало и отвращало все чародейское, а там, в чаще, было чего испугаться: шутка ли, баба беременная живого медведя отбросила, словно играючи. А ее силу Мокей по себе помнил, не забылось еще.
– Не могла она колдовать, – ровно в забытьи повторял Маланич. – Не могла! Ни одна чародейка не в силах такое совершить, если жизнь под сердцем носит. Но она точно в тягости?
– Сама о том Малкине сказывала, – стоял на своем Мокей. – Так что теперь у Ольги своя чародейка есть, поэтому княгиня и не опасается наших чащ.
При упоминании об Ольге Маланич как будто очнулся. Провел ладонью по глазам, отгоняя давнишние видения, заставляя себя задуматься о насущном. Итак, Ольга прибыла с боярыней Свенельда, которая не просто ей служит, а еще и колдовать способна. С одной стороны, понять это можно: Ольге в колдовской чаще своя чародейская сила понадобится, вон, тот же Мокей ранее говорил, перечисляя свиту Ольги, что с ней и воины и волхвы явились. Волхвы ей сейчас не сильно помогут, тут особые заклинания знать нужно, не к светлым богам обращенные, а против тьмы. Такие лишь древлянские ведуны знали, а волхвы Велеса и Перуна умели только взывать к небу… которое ныне Чернобог и Морена густыми тучами закрыли.
И Маланич даже поискал на поясе амулет Морены, в виде толстой грудастой бабы без головы. Древляне и ранее находили подобные изваяния в болотах и боялись их, а теперь он каждое велел хранить, а нашедшему серебром платили да благословляли. И все одно люди со страхом смотрели на древние фигурки Морены… такие древние, что у Маланича дух захватывало. И с такой покровительницей ему нечего опасаться даже происков самой Малфриды. Да и Чернобог с ними, а он, как известно, и распятого бога христиан не сильно чтит.
Маланич поднес к губам изображение на перстне, поймал взволнованный взгляд Мокея и кивнул:
– Ступай, Мокей. Пусть тебя накормят и напоят, потом почивать иди. Ты хорошо справился, я это учту.
Самому же Маланичу не спалось. Он вообще редко когда спал, его иная сила питала. Вот и ходил из угла в угол по гриднице, размышлял. Порой ощупывал свою левую, беспалую руку. Ведь не только о себе он тогда узнавал, не только о Малфриде, которая его сгубить может. Тогда ему сам Вий подземный сообщил, что древлянское племя погубит женщина. И долгое время Маланич подозревал, что таковой и может оказаться ведьма Малфрида. Сильная она была, но сила ее не от света шла. Маланич всегда говорил, что нельзя ее обучать, что погубить лучше. Да его разве слушались? Вот и обучили чародейку всякому умению разить и губить, силу ее развили. Он же опасался ее… не столько из-за судьбы племени, сколько из-за собственной судьбы. Хотя для волхва Маланича что своя жизнь, что племени были едины. Как может племя без него? Он надежда земли древлянской. Иного верховный волхв и помыслить не мог.
Правда, верховным кудесником Маланич стал недавно. До этого власть имел мудрый Никлот, самый древний житель племени, помнивший те времена, когда и князей не было. Когда боги в леса с небес сходили и являли себя людям. Никлот же пил мертвую и живую воду и жил так долго, что и глаза его выцвели. Он считался самым мудрым, и Маланич подозревал, что Никлот знает о желании соперника занять его место. Но старик не мешал ему. Даже наоборот, сгинул однажды невесть куда, как будто специально место освободил, ну а уж Маланич добился, чтобы его избрали верховным служителем. Да только Маланич не забыл, как однажды Никлот сказал ему, что он не опасается Маланича, раз Малфриде сила дана. Ну и предсказание Вия, что именно Малфрида его погубит… Тогда-то Маланич и замыслил обмануть судьбу, убив прежде ведьму. Думал, так доброе дело для всех сделает, не только для себя. Но вот она опять здесь. Женщина, которая погубит его племя.
Маланич остановился, в груди стеснило от неожиданной догадки. А может, зря он саму Ольгу недооценивает? Вон она у власти удержалась и без мужика. Не долго пока, но держится же. А ныне явилась тризну по убиенному князю совершить. По покону так и полагается, однако Маланич вдруг вспомнил, что ему Мокей о властности и непреклонности Ольги сказывал. Они погубили мужа этой женщины. Что, если все помыслы Ольги только на то и направлены, чтобы отомстить? Но разве с такими мыслями едут к врагам с небольшим войском?
Маланич вышел из гридницы, прошел мимо задремавшего у стены охранника. Был тот час, самый глухой и тихий, когда даже шалившие домовые утихомиривались и разлезались по своим кутам и подполам. Тихо-то как. Только поскрипывали деревянные ступени, когда волхв поднялся на верхнюю галерею. Терем древлянских князей в Искоростене находился на скалистом мысу над рекой Ужой, другие более поздние постройки обступили его полукругом. Маланич стоял, опершись о перила, вглядывался в зыбкий серый отсвет вдали. Все четче стали вырисовываться силуэты темневшего в отдалении леса, молчаливого в эту пору, когда и нелюди уже не шалят, когда все затихает, и только белесый туман ползет по траве, мутный и похожий на небытие. Слева от Маланича тускло блеснула излучина Ужи, темнели гранитные глыбы утесов на ее берегах. В такое время любая мысль замирает, но именно сейчас Маланич вдруг понял, что ему нужно сделать, и воспрянул духом.
Он не велел будить Мокея, но приказал подготовить для того лучшего коня, какого найдут в конюшнях. В древлянских лесах кони считались роскошью, а этого гнедого Маланич сам оглядел, велел наново перековать. Нелюдь страшится кованного человеком железа, да и лошадей не любит. Как и лошади безмерно страшатся всего необычного, потустороннего. Этого же коня Маланич повелел накормить самым отборным зерном с особыми травами, которые сам подмешал, заговаривая от страха и на силу. Так же осмотрел в хранилищах княжеского терема луки и стрелы, выбрал один из наилучших, крепкий, из древесины трех сортов, усиленный по спинке воловьими жилами, защищенный от сырости толстым слоем гладкого черного лака. Стрелы волхв тоже выбирал отменные, ровные, с узкими острыми наконечниками, оперенные ястребиным пером. Когда ему сообщили, что Мокей уже встал и завтракает в людской, он опять-таки не торопил его. Сам же поднялся в свою горницу, где выбрал наиболее сильные амулеты Чернобога и Морены безголовой, сам шептал над ними заклинания, сам направлял на них силу, даже вспотел. Но главное было подготовить самого гонца.
Когда волхв спустился в гридницу, оказалось, что Мокей его уже ждет. Проведал, что Маланич не единожды о нем справлялся, и сам пришел. Толковый парень.
Маланич оглядел своего поверенного с особым интересом. Отметил его ловкую сильную фигуру, широкий разворот плеч.
– Ты ведь хорошо умеешь стрелять из лука, Мокей?
Парень широко улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Подбоченился, откинув за плечи чисто вымытые русые волосы, ногу в добротной постоле горделиво выставил, словно перед кралей какой красовался.
– Али я не в древлянском краю рос, прославленном своими стрелками-охотниками?
– Да, да, – думая о чем-то своем, согласно кивнул Маланич. – Да ты и ездить верхом мастак, не всякий древлянин таким умением похвалиться может. И ты разумен, смекалист, ловок.
Мокей продолжал улыбаться похвале, только в глазах его будто веселье угасло, смотрел пытливо, ждал, чем эту похвальбу волхв окончит, какое поручение даст.
И Маланич сказал: пусть Мокей садится на крепкого гнедого коня и скачет в Малино. Если Ольга княгиня еще там, пусть не подъезжает, а осторонь держится, незаметным станет. Если же Мал уже отправил ее к месту захоронения мужа, пусть следом двинется, но по-прежнему держится в сторонке, наблюдает да выжидает. И как подвернется случай, пусть метнет в нее каленую стрелу и убьет княгиню Руси.
Улыбка на лице Мокея застыла: он продолжал улыбаться, но это уже была просто гримаса. Спросил как будто через силу:
– Зачем русскую княгиню мне убивать? Да меня по всей древлянской земле проклянут за это. Она ведь прибыла, чтобы мир заключить, дать древлянам возвыситься, помочь им вернуть прежних богов. Устали люди от злых сил, гибнут, жизнь в селищах замирает. А тут всяк знает, что если сойдется Ольга с Малом Древлянским, можно будет опять Роду и Рожаницам поклоняться, призвать Перуна, чтобы молнией утихомирил нелюдей.
Теперь он совсем не улыбался, в глазах угрюмое выражение появилось. Но Маланич терпеливо выслушал все, что тот говорит. И лишь под конец спросил:
– А если она не мириться с Малом прибыла?
Мокей судорожно глотнул, и волхв почти с усмешкой смотрел, как прошелся кадык по его сильной гладкой шее. И сказал:
– Я ворожил сегодня. И знаю, что Ольга скорее погубит все наше племя, нежели станет возвышать Мала Древлянского. И если ее не погубить… Вся Русь на нас пойдет. Погибнет наше племя!
Мокей опустил голову, так что его лицо закрыли сползшие длинные волосы. Что-то пробормотал, но волхв понял: дескать, племя и так гибнет. Но Мокей уже не мог отказаться, он был поверенным Маланича, он его опасался. И Мокей тогда сказал иное: дескать, тот же Мал, если узнает, кто его невесту погубил, велит разорвать Мокея на куски. А ему и податься после свершенного некуда будет, лес ведь кругом завороженный, скрыться в нем опасно, нежить погубит. А нежити Мокей боялся: при одной мысли о ней его лицо исказилось ужасом, глаза остекленели.
Маланич выслушивал его сомнения вполне спокойно. Но едва тот умолк, сказал, что уже все подготовил для убийцы. И коня ему выбрал лучшего, свежим железом подкованного, такой умчит Мокея сквозь любую чащу, никто не догонит. Да и нечего ему леса опасаться, когда у него такие обереги будут, какие целое селище охранить от нежити способны, а еще он даст Мокею мешочек с полынью и толченым чесноком, каких нежить не переносит, даст ему…
Он перечислял и выкладывал все это охранительное добро перед Мокеем. Тот молча брал, лицо его стало замкнутым и решительным. Одни обереги он с поклоном принял и положил в суму, оберег Морены после легкого колебания повесил на грудь. Так же молча и покорно принял лук и стрелы и отправился собираться в дорогу. Маланич сам вышел его проводить, сказал напоследок, что такому ловкачу, как храбрый Мокей, вообще нечего страшиться: по всем приметам видать, о двух головах родился, в любой переделке уцелеет. Ну и прошептал последнее заклинание, чтобы путь Мокея был легок и ничто не могло его задержать. Потом поднялся на привратную бревенчатую вышку и наблюдал, как едет его посланец, поднял руки, благословляя. Если этот ловкач справится, Маланич может считать, что спас свой край от погубительницы! Ибо теперь он не сомневался, на кого указывало древнее пророчество. И чувствовал в себе силы потягаться с самой судьбой!
Мокей ехал, понурив голову, будто в задумчивости, неспешно направлял гнедого по уходящей в лес тропе. Ранее там, у входа в лес, высилось изваяние Велеса, но теперь стоит лишь расколотый обугленный столб, оставшийся после того, как светлых отринули. Мокей остановил коня перед ним, словно разглядывал. И Маланич вдруг ощутил беспокойство: ему не было дела, что станется с самим Мокеем после убийства княгини, но самого древлянина это тревожило. И Маланич подумал, что лучше бы его выборный посланец был менее толковым, а более покладистым. Но с другой стороны Мокей мог возвыситься только милостью верховного волхва, это-то он мог уразуметь!
И Мокей словно услышал мысли Маланича. Вдруг закружил на коне, будто взбадривая его, на дыбы поднял. Маланичу даже показалось, что он рукой махнул. И поскакал. Миг – и скрыли его стволы вековечных елей, дубравы густые.
Теперь Маланичу оставалось ждать вестей. Вот он и ждал. Весь день и весь следующий день. И следующий. Стал волноваться. Малино ведь недалеко от Искоростеня, могла бы уже дойти весть, случись что. Но все было по-прежнему тихо. Не стряслось ли что с посланным убийцей?
И вдруг, на исходе третьего дня, волхв понял, что ослушался его Мокей. С такими оберегами этот ушлый парень теперь куда хочешь доберется, в самые дальние пределы древлянского заколдованного края, на саму Русь может податься. Этот нигде не пропадет, этот хитрый.
Маланич только и мог, что послать ему вослед проклятие.
Потом все же пришли вести, но не те, каких волхв ожидал. Явились волхвы-посыльные от Мала с требованием везти из закромов меды стоялые, да собираться оставшимся в Искоростене боярам на пир-тризну, ибо по воле Ольги на берегу Ужи насыпают велик курган, сколачивают скамьи для пира, жарят и пекут, гонцов рассылают в окрестные селища, чтобы являлись люди на поминальное гуляние, чтобы проводили дух убитого князя, а уж потом можно будет и за пир свадебный садиться.
– А Ольга что же, готова?
– Готова, мудрый кудесник! – отвечали. – Уже и в Киев за послами отправила гонца, уже и уборы свадебные примеряет. Но все больше стонет-плачет на кургане, мужа своего Игоря жалеючи.
– Ну а князь Мал как?
– Мал мешать ей в том не решается, наоборот, удалился к себе в Малино, чтобы не отвлекать вдовицу от положенной кручины. С ним Малкиня наш и волхв Шелот, и волхв Пущ мудрый. Князь с ними обговаривает приготовления к свадьбе.
– Так вот скажите Малу, что я запрещаю везти дары на тот свадебный пир! И ничего не дам, пока он сам сюда не явится и не переговорит со мной.
Но это требование было все же чрезмерно. Пусть Маланич и состоял с недавних пор верховным служителем среди волхвов древлянских, но Мал был единственным потомком прежних князей этой земли. И древляне почитали его, слушались. Вот и пришлось Маланичу, скрепя сердце, отдать ключи от медовуш и кладовок, от амбаров с запасами. Но он требовал, настаивал, повелевал, чтобы Мал к нему прибыл. Говорил, что это столь же важно, как гнев Чернобога, который Маланич направит на Мала, если тот не появится.
Это была уже угроза и непочтение. И все-таки к вечеру Мал прибыл в Искоростень. На волхва своего поглядел, как волк – мрачно, исподлобья, хмуро.
– Грозить мне надумал, кудесник? Мне, князю Руси!
Ишь, этот уже русскую княжескую шапку примерить готов. Но Маланичу пришлось сдержаться, сказал лишь, что ведь Ольга и так не желала его на тризне видеть.
– Это сперва она не желала, а потом даже молила остаться, упрашивала.
Маланичу это показалось донельзя подозрительным. Но он только и спросил, что же Мал не согласился на просьбы разлюбезной княгини? Тот ответил угрюмо: мол, Малкиня уговорил слушать верховного волхва, он опасается, что Маланич и впрямь колдовство новое нашлет на князя и его народ. Но, как отметил Маланич, самого Малкини в свите князя не оказалось. Вот Пущ стоит, вот Шелот верный, а этого угадывающего мысли мальчишки-ведуна меж ними нет.
Шелот пояснил: сам Свенельд настоял, чтобы Малкиня остался на поминальном пиру. Он вообще за Малкиней приглядывает, ревнует его к жене своей. Стоявший недалеко от волхвов князь Мал, услышав это, захихикал дурашливо.
– Видать, замутила ум служителю непорочному избранница посадника.
Маланичу аж огреть его посохом захотелось. Боги, и это наследник древлянских князей?! Недоумок. Но он сдержался, отвел Мала в сторону и так и сказал: боярыня-то посадника и есть та самая чародейка Малфрида, которую Малкиня от костра спас.
Чего ожидал волхв от Мала при этом известии, он и сам точно не знал. Да только Мал остался спокоен. Сказал, что то Свенельда забота, ну, может, и Малкини еще, раз подле Малфриды вертится. Сам же опять о свадебном пире речь повел. Говорил, что сперва его лучшие люди тризну с княгиней отметят, а потом с великим почетом повезут ее сюда, в Искоростень, и будет у них гуляние, ликование. Ибо все сейчас хотят союза с Русью да вокняжения Мала. Ибо тогда древлянам уже незачем будет поклоняться злым силам, смогут вернуться к любимым и почитаемым прежним богам.
Маланич ничего не стал говорить. А что тут скажешь, он сам настаивал, что возвеличивание злого Чернобога – это лишь временная мера. Поэтому просто ушел, уединился.
Только когда ночь настала, он взял с собой плошку с водой и медленно, почти величественно спустился в вырубленные в гранитной скале проходы, какие с невесть каких пор тут находились. Там, в небольшой пещере, стоял широкий чан со стылой, несколько суток уже неколебимой водой. Служители привели к нему вялую беременную бабу, с тупым, равнодушным ко всему лицом. Она осела у каменной холодной стены, не сразу и подняла голову, когда он зашел, смотрела, как они с младшим кудесником зажигали лучины, а от них подвешенные на цепочках глиняные лампы с узкими носиками. Когда Маланич приблизился, она глядела на него так же тупо и будто непонимающе. Ее вялый рот окружали темные пятна, словно она гнила изнутри.
– Когда тебе срок рожать?
– В начале квитня месяца был по всем приметам.
Значит, почти два месяца перенашивает дитя, которое застыло, умерло в ее утробе, и теперь, разлагаясь в ней, убивает и мать. И в лице ее не было ничего – ни беспокойства, ни интереса. И все же она еще на что-то надеется. Спросила:
– Ты ведь поможешь мне, мудрый кудесник?
Маланич улыбнулся ей, почти отечески положил ладонь ей на чело. Холодное и влажное. Он ощутил гадливость. А вот тому, кому они с мертвым дитем предназначены, такая двойная жертва даже слаще.
– Помогу. Ты ведь за этим шла.
Он стал что-то говорить ей успокаивающее, проводя узкой сухой ладонью по ее расчесанным на прямой пробор волосам. Женщина слушала его негромкое бормотание, как будто даже подремывать начала, запрокидывая голову, открывая бледное горло, тоже с проступившими пятнами. Она не видела, как прислужник протянул Маланичу священный нож – не из металла, а из камня, тонкого и крепкого, с твердым острием, несмотря на древность, потемневшим от крови. Вот и ныне жертвенный нож прошел сильно и глубоко, так что голова жертвы откинулась назад, кровь брызнула и потекла темными потоками. Глаза на миг широко открылись, потом застыли, и тело стало оседать.
Но волхвы не дали женщине упасть, бережно подхватили, наклонили еще бьющееся в конвульсиях тело над чаном, чтобы свежая кровь упала на ровную гладь воды.
Потом, когда вода в чане совсем потемнела, когда оба служителя были перепачканы кровавыми потоками едва ли не до пояса, Маланич велел младшему волхву убрать тело, а сам опустился на колени, разложил изображения-обереги и в ожидании, пока стылая вода успокоится, начал наговаривать заклятие. Голос его то совсем стихал, то повышался, когда Маланич взывал к своим покровителям, которым он служил, к которым был ближе всего из смертных, от кого получал мощь колдовских чар.
Тихо потрескивали огоньки над носиками подвешенных по углам лампад, успокоилась вода в чане, было так тихо, что негромкие бормотания Маланича казались почти нереальными. Но вот вода застыла, Маланич склонился над ней, всматривался в ее темноту, видя свое отражение с такой четкостью, что мог различить его до морщинок в уголках глаз, мог увидеть даже маленькую родинку у крыла заостренного носа. Его губы почти не двигались, когда он стал творить чародейство. Таких древних заклинаний, какие знали древлянские волхвы, не знали уже в других землях. Рычание зверя, свистящий порыв ветра, шипение гадюки смешивались, изредка перемежаясь словами, и в эту причудливую скороговорку Маланич вкладывал всю данную ему силу, все полученное от связи с богами умение. Шипение его переходило в слово:
– Повелеваю…
Лопотание неразумной твари, почти похрюкивание, оканчивалось фразой:
– Видеть желаю…
Скулеж и скрип, как от поваленного ветром дерева, завершались приказом:
– И дух мой пусть увидит!
И он увидел. Темная поверхность воды пошла кругами, лицо волхва озарилось, словно оттуда, из мрака на него упал красноватый отсвет. Маланич увидел множество костров, горящих вокруг свежего кургана, пирующих людей, многих из которых узнавал, – принаряженных, в вышитых рубахах, с воздетыми с кубками руками. Видел смеющиеся лица, быстрые движения, когда кто-то плясал или проходил, заслоняя свет костров, и на лицо ведуна падала тень.
Широко открытыми глазами, не мигая, он смотрел, наблюдал, выискивал. Пока не увидел ее, Ольгу Киевскую, которой желал скорой смерти. Но вот же она, жива и невредима, сходит с вершины кургана, на которой горит большой яркий костер. Блестят ее дорогие украшения, переливается длинная, волочащаяся по земле ткань плаща. Действительно, таилось в этой женщине нечто такое, что отличало ее от обычных древлянских баб, в ней не было ничего привычного, от кроя одежды и роскоши убора до застывшего мрачного лица. Она странно смотрелась среди улыбавшихся лиц обступивших ее древлян, в их меховых накидках и ушастых шапках. Они были веселы, они ей что-то говорили, кто-то, чтобы привлечь внимание, потянул ее за полу плаща. И тут же рядом оказался Малкиня, отгородил, и Маланич видел, как Ольга чуть кивнула ему, благодаря за любезность. Но уже подошел варяг Свенельд, потеснил от Ольги Малкиню и, взяв княгиню за кончики пальцев, повел в сторону, но при этом несколько раз оглянулся на Малкиню, и взгляд его был нехорошим.
Но Маланича уже волновало не это. Его удивило, сколько света вокруг. Ну, огни, ну, костры… А еще он понял, что все пространство вокруг кургана огорожено поставленными стоймя щитами, свет огней отражался от них, но вот за освещенными щитами не было видно ничего, там царил мрак этой темной беззвездной ночи. И это не понравилось чародею: он знал, что порой так охотники ограждают себя, чтобы пламя казалось ярче, не пугал мрак. Ибо во мраке скрывались те силы, которые могли навредить русичам, а свет защищал их, давал безопасность.
А еще Маланич увидел, как оттуда, из-за щитов, появилась Малфрида. Он вздрогнул, узнав ее, несмотря на то что она была в широких одеждах, даже лицо ее наполовину закрывал накинутый мягкий капюшон. Ведьма несла в руках две баклаги и одну из них протянула какому-то худому волхву, но не из местных. Лицо его было незнакомо, похоже, из иных краев, но непременно кудесник: он ощутил взгляд Маланича, повернулся и какое-то время глядел ему прямо в глаза, как будто чувствовал чужое внимание.
Маланич предпочел отвлечься, стал следить за Малфридой. И увидел, как она украдкой вылила содержимое баклаг в один из бочонков, из которых отроки большими черпаками разливали в подставленные рога и чаши древлянских именитых мужей кому хмельную брагу, кому мед. И те ничего не заметили, веселы были, пили. Маланич даже застонал, его дыхание чуть качнуло воду, и видение стало искажаться, исчезать…
Маланич зарычал по-звериному, сквозь рык выдавил, приказывая:
– Покажи!..
И опять смотрел. Но все же что-то он пропустил. Ибо видел, как какой-то незнакомый ему молодой веснушчатый воевода ходит от одной группы кметей к другой, что-то говорит им. Воевода молод, кудряв, лицо хоть и ребячливое, но напряженное, и даже опытные по виду бородатые воины слушают, лица их насторожены. Вот он взглянул туда, где стоял Свенельд, а за ним выступал силуэт стоявшей прямо как свеча Ольги. И Маланич видел, как она чуть кивнула, заметил ее спокойное до оледенения лицо. Она сама казалась изваянием, если бы не острый блеск ее глаз, в которых отражалось пламя костров. Она смотрела на орущих, веселящихся древлян так, что Маланича взяла оторопь. Он был далеко, за много верст от того берега реки, где Ольга повелела справить тризну, но ему стало вдруг так страшно… Когда у женщины такой взгляд, она уже не женщина. Она тоже становится Мореной, которой нужна только месть…
Маланич и не вспомнил сейчас про Малфриду, ужаснувшись той, что и была в его глазах погубительницей древлян. Но Малфрида возникла тут как тут, самого Свенельда отстранила, подойдя к княгине, что-то сказала, и Ольга вдруг рассмеялась. Так странно, весело, голову откинула, отчего ее длинные подвески заколыхались у лица. Но так же резко и перестала смеяться, вскинула руку…
Маланич видел… Видел пьяных развеселых древлян, видел, как они неповоротливы, беспечны, вялы… Многие лежат на земле, спят… Спят? Среди такого шума и столпотворения? Да их опоили! Он ведь сам видел, как в котлы доливали что-то, но не мог ни предостеречь, ни помешать.
Кое-что еще замечал Маланич: того же Малкиню, который кинулся к Ольге, что-то кричит, рвется в руках схвативших его охранников. Маланич сейчас почти любил этого выскочку – может, он сумеет, может, он помешает, как-то упредит своих. Ведь древлян было больше, чем русичей, гораздо больше… Но к Малкине резко шагнул Свенельд, рывком откинул с лица длинные соломенно-светлые пряди и вдруг выхватил нож. Ему помешала Малфрида – не подпускала к ведуну посадника, заслоняла собой, пока Малкиню куда-то утаскивали. Рядом возник кто-то из древлянских старейшин, Маланич узнал эту крепкую высокую фигуру в лохматой ушастой шапке и широкой накидке. И он тоже схватился за оружие, пошел на Свенельда как тур. Но не ему было тягаться с киевским воеводой, и тот, ловко уклонившись, сделал сбоку быстрый ловкий выпад, и огромный древлянин осел на колени, повалился лицом прямо к вышитому подолу неподвижно стоявшей Ольги.
Маланич мог только смотреть. Даже нелюдей лесных не мог наслать, так как все пространство вокруг кургана было освещено и нелюдям оставалось лишь толпиться во мраке да наблюдать, не смея приблизиться к жарким огням. И он видел, как после убийства Свенельдом древлянского старшины и иные витязи-русичи стали разить оружием, их тесаки, их шипастые булавы, их широкие секиры поднимались, вспыхивая на короткий миг, и опускались на столпившихся, топчущихся древлян, как на убойный скот. А те… вроде как и отбивались. Но не все, многие вяло лежали на земле и только вздрагивали, когда витязи переступали через них, пронзая оружием. Маланичу стало казаться, что в тиши подземелья он слышит звуки этой бойни: вопли, стоны, визг стали, влажные хлюпающие звуки, когда металл разрубает плоть, различал короткие предсмертные хрипы… И все вокруг было в движении, кто-то бежал, кое-кто начинал сражаться, некоторые пытались прорваться за стену щитов, словно колдовская чаща могла их спасти от ярости русичей, но именно там, у щитов, и были расставлены киевские убийцы, они отбрасывали древлян копьями, рубили их, валили…
Маланич никогда не боялся крови, он давно забыл, что такое трепет и ужас, но сейчас ему стало страшно… и нашло бессилие от собственной беспомощности. Он был далеко – пусть он переполошит весь терем, вышлет войско… Да и где сейчас в Искоростене взять столько воинов, если он сам больше надеялся на чары и страх, какой внушает людям чародейство. Вот он, почти опустившись на колени, и смотрел, как избивают лучших мужей древлянских, старейшин, кои могли привести своих людей, бояр, каждый из которых имел свою дружину, волхвов, какие и не пытались сопротивляться, кто одурманенный пойлом, кто безоружный, слабый, непривыкший к такому кровопролитию. Маланичу казалось, что он ощущает запах крови. И ему хотелось верить, что все это ему только мерещится – эти жуткие раны, эти выпученные глаза умирающих, брызги крови, которые он различал в отсветах пламени. Порой опять видел короткую схватку, видел, как клинки скользят по клинкам, а живые люди превращаются в кровавые обрубки.
И еще одно заметил Маланич. Ну да, все там сейчас кричат, шум стоит, лязг, но когда в мельтешении света и тьмы мелькали лица пришельцев-убийц, он видел на них непреклонную решимость, и казалось, что каждый из них что-то выкрикивает… короткое и важное. Он понял что. Они повторяют имя Перуна, они каждым убийством приносят жертву богу войны и подателю грома небесного. И когда все это скопище тел и крови, за которым он наблюдал, вдруг озарилось вспышкой яркого пламени, Маланич понял, что не ошибся. Над древлянской чащей начиналась гроза, вызванная щедрым кровавым жертвоприношением. По тучам шел сам Перун Громовержец, он разрушит силу Чернобога, сметет насланные им колдовские наваждения, загонит назад в лесные чащи подвластную темным силам нечисть.
Изображение стало мутнеть, волхв даже не сразу понял почему. Он стоял почти на четвереньках над чаном, смотрел… Дождь. Но не тот мелкий дождик, какой посылали тяжелые сырые тучи Морены, хозяйки подземных вод и стылости, а очищающий ливень Перуна. И в этой пелене Маланич вдруг увидел Малфриду. С опавшим капюшоном, с мокрой от дождя темноволосой головой и липнущим к телу одеянием, она почти ползала между тел убитых и прикасалась к ним каким-то странным предметом. И каждое такое тело словно сдувалось, словно уходило в землю. Маланич склонился почти к самой воде, задержав дыхание, смотрел, начинал догадываться, что она делает, какие свои жертвы приносит в эту жуткую ночь.
И вдруг Малфрида резко села, замотала головой, прижав к груди этот странный предмет. Птицу мертвую, что ли, или корягу какую-то? Но вот Маланичу показалось, что ведьма перестала озираться и теперь смотрит прямо на него. Он различил ее волнистые, прилипшие к щекам пряди, увидел ее направленный прямо в его сторону взгляд – то ли удивленный, то ли напуганный. И она замахнулась в его сторону своим орудием, а Маланичу показалось, что оно раскрылось, как пятерня, словно высохшая куриная лапка…
И тут же вода в чаше неожиданно плеснула, вскипела, брызги полетели в лицо волхву. Ледяная вода… А какой жар он ощутил, почти ожог! И, страшно закричав, Маланич схватился обеими руками за лицо, покатился по земляному полу, забился, воя и стеная от нестерпимого жара.
Его нашли в беспамятстве уже под утро. Не дождавшийся приказа прислужник-волхв все же осмелился спуститься в переходы под скалой, когда уже совсем рассвело, когда сменилась стража и князь Мал стал выспрашивать, куда это его верный волхв схоронился. Да и было нечто странное, что бы следовало обговорить с Маланичем. Гроза. Половина жителей Искоростеня высыпала этой ночью на улицы, разбуженная в ночи громовыми раскатами с небес. Отдаленными раскатами, без ливня, но с зарницами на горизонте. А ведь древлян уже приучили к мысли, что Перун – это киевских князей покровитель, который защищает их, но который может и Чернобога потеснить. Чернобога-то древляне уже оценили, поняли, сколько бед от него, но и приход Перуна был страшен. Вот верховный волхв и должен был всем пояснить, что же случилось.
Служитель нашел бесчувственного Маланича в глубине скалы, с покрытым багряными ожогами лицом. Глаза вроде как были целы, он смог открыть их, когда его вынесли наверх и его верные Шелот и Пущ сказали над ним заветные слова. Расторопный Пущ даже отправился в чащу, искать живую и мертвую воду, чтобы подлечить Маланича. Откуда у него ожоги, не спрашивали, сами знали, что во время колдовства всякое может случиться. Но этого не знал князь Мал. Он ворвался в горницу, где тихо постанывал на ложе его верховный волхв, хотел было сразу с расспросами подступить, но тут оробел, переминался с ноги на ногу на пороге да теребил богатую гривну на груди.
Но Маланич сам поманил его пальцем. Страшно сверкнул темными глазами со вспученного красным мясом искаженного лица.
– Ты ее впустил, Мал, ее – погубительницу древлян. Теперь же скачи к месту тризны, погляди сам, что натворил.
И ни слова о прошедшей грозе. Но Мал уже не спрашивал: самого беспокойство обуяло, велел спешно собираться. Своего серого коня сдержал только на подступах к лесу, где стояло сожженное по приказу волхвов изваяние Велеса. Вернее, оно уже не стояло, а лежало, будто кто-то с неведомой силой вырвал его и бросил на дорогу, перегородив ее. Так что пришлось помешкать, пока не расчистили путь. А потом, когда ехали по лесной тропе, дружинники заметили, что не так что-то в лесу, тихо непривычно, словно нежить, убоявшись прошедшей грозы, попряталась в чаще. Только птицы распевали звонко, как в старые времена. Так и сказали – в старые добрые времена, даже улыбаться начали.
Однако эти улыбки застыли, когда они оказались на скалистом берегу у реки Ужи и увидели… О таком и поведать страшно.
А увидели они высокий курган, где наверху темнело кострище от очистительного огня, а внутри упокоились останки князя Игоря, по приказу Ольги Киевской доставленные в дубовой домовине. Все же остальное пространство, все окрестности и склоны высокого кургана были словно покрыты разбросанным тряпьем. Но только издали они казались тряпьем. А были это порубленные и изувеченные тела лучших древлянских мужей. И было их без малого… Страшно и сказать сколько.
Русских же витязей и их правительницы уже и след простыл.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 16 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма княгини - Глава 9
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps