Книги магии-Гадалка Предсказательница в Москве
Главная » Книги магии » Симона Вилар » Ведьма в Царьграде

Ведьма в Царьграде-Глава 16

2018-01-03, 1:19 PM

Глава 16
То, что княгиня решилась принять святое крещение, как ни странно, мало кого обескуражило среди ее окружения. Похоже, все давно уже сжились с этой мыслью, это не казалось чем-то дивным здесь, в Царьграде, где русские гости воочию видели силу и престиж христианской веры.
– Наверное, это разумное решение, – сказал Ольге Свенельд, когда она сообщила, что через пару дней станет новообращенной христианкой. – Думаю, иначе у нас с ромеями и не сладилось бы. Они изначально хотели этого.
– Ты не понимаешь, Свенельд! Это я сама решила, это только моя воля, мое человеческое желание, отнюдь не навеянное выгодами!
Свенельд опять кивнул, думал о чем-то своем, и Ольга поняла – он волнуется. Ведь ничего не знает о том, что они задумали с патриархом. Когда же Ольга, притянув своего воеводу за ухо, тихо, чтобы никто не слышал, пояснила ему задуманную ими с Полиевктом хитрость, Свенельд только и молвил:
– И что, это подействует на него? Ну-ну.
Но глаза его засветились хитрым весельем, он даже подмигнул княгине.
– А говоришь, что это только твое решение – веру поменять. Я уже думал, что это жизнь ромейская тебя так изменила. А выходит, ты о нуждах своей державы заботишься.
Только так он это принимал. Ольга не стала ему больше ничего говорить. Да и что скажешь, если варяг лишь громко расхохотался, когда она намекнула, что было бы неплохо и самому Свенельду прийти к купели. Но потом он стал мрачен.
– Мало того что я тебя чуть не потерял, лада моя, так я еще и веру свою должен оставить? Нет, государыня, пусть и пришлось мне со страхами разными на Руси столкнуться, да только сам я против них выстоял, помощи ни у кого не просил. Вот и под защиту Бога христиан не пойду.
Ольге было грустно, хотелось переговорить со Свенельдом, сказать, что для души вера христианская надежнее, если и впрямь мира с собой хочешь. Надо ведь просто поверить… Да как такое объяснишь, если сам не прочувствуешь? Хотя вон иные из ее людей радостно согласились креститься, были оживлены, даже веселы. Однако нашлись и такие, кто, наоборот, помрачнел, стал упорствовать, озлился. Ну да священник Григорий никого не упрашивал, он еще ранее присмотрелся, кто уже проникся верой, а кого и просить не следовало. Поэтому он внес в определенные списки только тех, кто сам выказал желание. А вот с купцом Сфирькой, какой тоже хотел пройти обряд крещения, Григорий даже заспорил.
– Что же ты удумал, шельмец! Ведь крещеный уже…
– Крещеный, да не в самой Софии Великой. Мне же любо именно в главном храме ромейском креститься, чтобы красота вокруг была, чтобы ладаном пахло и хор гремел. Вот тогда, может, и уверую… Ну, воистину уверую.
И Сфирька был не на шутку обижен, когда Григорий наотрез отказался вновь отправлять уже крещеного боярина, раба божьего Мирона, на новое крещение. Строг он в этом был страсть как.
Еще заупрямился против крещения волхв Коста. Ну да с Костой Ольге в последнее время было и так трудно. И если она еще порой сомневалась насчет того, поддался ли приворотному зелью Константин или нет, то уж Коста воистину был одурманен чарами. Причем, будучи волхвом, сам осознал это.
– Морок на мне – я это сразу учуял. Но сладкий морок. Как же я от него откажусь, если душа моя, столько лет живущая словно под гнетом, вдруг возрадовалась той великой тайне, какую ныне сердце мое обрело? И если ранее, государыня, я жизнь тебе посвящал из одной лишь преданности, то делать трудное дело для лады моей мне слаще, чем мед свежесцеженный, радостнее, чем песня звонкая.
– Да ведь морок любовный пройдет однажды, – пыталась напомнить ему Ольга. – И тогда…
– Я знаю, что тогда. Тоска у меня будет и горечь. Но разве не так я и жил ранее, когда превращал себя в хана печенежского да обитал среди чужаков? Зато когда сойдут чары приворотные, мне будет что вспомнить. Но только ли вспоминать буду? Ты ведь красавица, Ольга Киевская, ты достойна того, чтобы полюбить тебя… служить тебе верно. И для тебя, и для Руси нашей!
«Ну и пусть таким остается», – решила Ольга, отпуская волхва. Ведь ей нужны верные люди, на них ее держава держится. И Коста ей еще послужит.
А вот прибывшие с Ольгой княгини городов русских почти все согласились принять крещение. Долхлеба и Божедарка давно привыкли посещать храмы, в душе уже готовы были обратиться в новую веру, а Милослада Смоленская даже спрашивала – мол, позволительно ли ей будет потом, когда крестится, принять сватов от византийца знатного? Ольга ахнула, проведав, что ни много ни мало сына самого градоначальника эпарха умудрилась пленить смоленская красавица. Ну а насчет брака… Тут все же надо было спросить воли родителей княжны. Так что не прост будет путь Милослады к брачному обряду с полюбившимся ромеем. И все же надежда есть, и куда бóльшая, чем ежели она останется язычницей.
Зато княгиня Тура Полоцкая даже разгневалась на предложение поменять веру, слышать об этом не желала, стала держаться в стороне от других. Те вон все больше имена себе христианские выбирали да обсуждали: кому-то имя Зинаида понравилось, кому-то Варвара, кто выбрал имя Феодора, чтобы почти как базилисса греческая себя ощущать. А вот кто удивил Ольгу, так это невестка ее Сфандра, жена Глеба. Со стороны глянуть, так именно Сфандра, казалось бы, должна была дольше иных сопротивляться: муж ее давно христианской верой проникся, вел жизнь целомудренную, с женой держался осторонь, и люди поговаривали, что это попы Глеба от жены отвадили. Но Сфандра давно с этим свыклась и за невнимание платила мужу тем, что любилась с кем захочется, вернее, кто подвернется. Она и тут, в Царьграде, все больше по ночам пропадала, лишь к утру ее видели, сопровождаемую то ромеем каким, то латинянином заезжим. Ольга на такое ее поведение давно рукой махнула: если жизнь с мужем не удалась, пусть хоть с полюбовниками утешится. А тут вдруг Сфандра стала искренне каяться, о грехах своих твердить и, казалось, только и ждала, когда крестится и замаливать былое начнет. Притворяется? Ольга переговорила о ней с Григорием, но священник сказал, что давно наблюдал за невесткой княгини и пришел к выводу, что ее раскаяние и желание начать с крещением новую жизнь заслуживают доверия. Ведь Сфандра давно не находила себе места в жизни: бесплодная, нелюбимая, ничья по сути… А об одной кающейся грешнице на небесах более радости, нежели о девяноста девяти праведниках, не нуждающихся в покаянии. И он поведал княгине притчу о заблудшей овце. А еще Григорий рассказал ей о любимом ученике Христа Андрее Первозванном. О том, что, как гласит предание, Андрей некогда побывал на берегах Днепра, восходил на холмы, где позже появился Киев, но уже в свой приход Святой Андрей предрек славу великого града, предсказал и благодать Божью на все эти земли до самой Ладоги северной…
Ольга замирала, слушая эти рассказы, а самое главное – она в них верила. Ей казалось странным, что она, обычно ко всему относившаяся с трезвой оценкой и сомнениями, вдруг так прониклась этими рассказами, так жадно слушала. Да уж, воистину душе нужно во что-то верить. Это и успокаивает, и умиротворяет, и радость несет. Уходили сомнения и тревожные терзания, княгине становилось спокойнее, она осознавала важность принятого решения. Так что когда Ольга во главе своего посольства прибыла в назначенный день в храм Святой Софии Премудрости, у нее такое чувство было, словно вот-вот свершится то, чего она так долго ждала. Наконец-то!
В огромном соборе горело множество свечей, их отблески играли на гладком полированном мраморе стен, на стройных рядах колонн, отражались на многоцветной смальте мозаик. Своды сверкали от сияния канделябров и серебряных лампад, висевших на бронзовых цепях. Легкий ароматный дым ладана уплывал вверх, где в невообразимой вышине будто парил в поднебесье огромный купол Софии.
В какой-то момент Ольга увидела императора Константина, но поспешила отвести глаза. Не нужно сейчас… Никаких лишних мыслей, когда она пришла к самому Богу… Когда хочет остаться с Ним, чтобы полностью проникнуться Его истиной и милосердием… Оказывается, даже правителям необходимо милосердие Божье… Ольге было дивно, как ранее она жила без этого. Столько несла на себе, столько таила в сердце, столько на себя взяла, и все вокруг расценивали это как должное… Ей же нужно было, чтобы ее приняли и поняли. Как может принять и понять только Он.
Вокруг стояли какие-то люди, но Ольга смотрела только туда, где в вышине парили образа Спасителя и Его Божьей Матери. Не на императора на троне глядела, не на патриарха и клир в парадных одеяниях, а вверх. Голова слегка кружилась, гулко билось сердце.
Мелодично и четко звякали кадила, взлетая в воздух на тонких серебряных цепочках. Вся священная утварь, сосуды, чаши, кресты, ковчеги – все было из чистого золота и ослепляло сверканием дорогих камней. Громко и торжественно звучал хор:
– Господи, спаси! Господи, спаси! Господи, спаси!
И Ольга тоже повторила это: «Господи, спаси, не оставь».
Патриарх стоял на горнем месте, благословляя собравшихся.
– Мир всем!
– И духу твоему! – отвечали в храме.
Литургия подходила к концу, близился обряд крещения. Ольга увидела направившегося к ней патриарха.
– Готова ли ты, чадо?
– Готова, владыко.
Темные глаза Полиевкта излучали тепло, когда он спросил:
– Известно ли тебе, дочь моя, что действие таинства совершается самим Господом Иисусом Христом, а священники лишь исполняют волю Его?
Ольга кивнула.
– Я ведаю сие, владыко.
– Тогда учти и помни, что благодать таинства сообщается в зависимости от веры. Веруешь ли ты?
– Да, – почти выдохнула Ольга, ощущая такое волнение, такой трепет, будто она вмиг опять стала юной и неискушенной, будто только теперь она и начинала жить. Это было страшно, это было упоительно!.. Это было ее начало!
Полиевкт видел, что княгиня дает заученные ответы с тем трепетом, какого он и ожидал. Конечно, она согласилась на обряд отчасти из государственных побуждений, и Полиевкт не мог ее за это осуждать. Главное он видел в том, что русская Эльга не таится, стоит перед ним с распахнутой душой, готовая всем сердцем принять веру. И патриарху стало немного не по себе, оттого что именно она, язычница и иноземка, сейчас более чистая и искренняя, чем он, все еще вспоминающий то, что наказывал ему перед службой взволнованный Константин:
– Архонтессу наречешь во Христе Еленою. Так будет лучше. Пусть одна Елена заменит на престоле иную, и пусть это никого не смутит. Елена была – Елена и осталась императрицей. А пока эта весть распространится по столице, пока дойдет до окраин империи, пока мои подданные разберутся, что эта уже не та женщина, пройдет достаточно времени, чтобы что-то менять. Я же получу ту, которую возжелал превыше всего на свете!
Почти безумные слова… Но Полиевкт делал вид, что на все согласен. Так и надо держаться, чтобы они выиграли этот шаг, чтобы дали понять Константину – то, о чем он мечтает, – невозможно!
«И отчего мешкает с приездом святой отшельник Евсевий?» – думал Полиевкт. Он понимал, что Константин разгневается, когда поймет их с Ольгой хитрость. И нужен был кто-то, кто повлияет на императора, кто успокоит… и снимет с ранее столь мудрого и богобоязненного базилевса это наваждение любовного безумия. Патриарх вспомнил чьи-то слова, что любовь – это расстройство ума. Уж с Константином Багрянородным это воистину так.
Вот о чем думал Полиевкт, когда задавал новообращенной положенные вопросы: знает ли она десять Божьих заповедей и Символ веры? Слышала ли о Нагорной проповеди? Она отвечала правильно, без запинки. И покорно протянула Полиевкту руку, когда он повел ее вокруг купели. Ольге еще ранее сказали, что ей оказана честь быть крещенной в императорской купели, но она почти не думала об этом, когда две прислужницы сняли с нее одежды, оставив лишь в одной тонкой рубахе, когда ее косы упали на спину из-под снятого венца и легкого покрывала. Патриарх снова взял ее за руку и подвел к ступеням купели, побуждая войти. Она вошла по грудь. Замерла, ощутив, как на голову легла легкая ладонь Полиевкта, он немного надавил ей на темя, и Ольга подчинилась, трижды погрузившись в воду. Лицо ее стало совсем мокрым, слезы смешались с влагой. Она едва различала голубой дымок фимиама, поднимающийся из кадильниц, все вокруг плыло и мерцало, создавая ощущение волшебства… нет, не волшебства, а чего-то необычного, поразительного, нереального… Ольга едва могла различить проступающие со сводов и колонн фигуры Бога и Богородицы, ветхозаветных героев и святых мучеников…
– Нарекаю тебя именем Елена, – громогласно произнес Полиевкт, и Ольга, неожиданно вздрогнув, бросила вопросительный взгляд на патриарха. Он же продолжил: – Это гордое и славное имя. Его носила мать императора Константина Великого, которая стала первой царственной христианкой в империи, нашла и принесла подданным Животворящий Крест Господень. Это имя тебя обязывает ко многому, новообращенная Елена. И ты также неси свет и истину веры смертным, дабы прозрели они и поняли величие Создателя нашего. Поступай же, как святая Елена, радей об укреплении христианства, где бы ты ни жила. Аминь. – Полиевкт глубоко вдохнул и вывел Ольгу из купели.
Тут же подошли знатные женщины, накинули ей на плечи богато мерцавшее покрывало, опустили на голову длинную вуаль. Ольга все еще лила слезы, ей было так легко, что она и подошедшему Константину улыбнулась радостно и светло. Он же обвел ее трижды вокруг купели, приговаривая при этом:
– Ты стала христианкой, Елена, ты умерла для жизни грешной и вошла в жизнь духовную, святую.
Сейчас он смотрел на нее без прежней жадной страсти, сейчас он был просто рад за нее.
У алтаря протодиакон, подняв большое Евангелие в золотом окладе, громогласно пропел:
– Прему-у-у-дрость!
И подхваченное всем клиром грянуло медленное:
– «Придите, поклонимся и припадем ко Христу…»
Император подвел Ольгу к образам и первый опустился на колени. Она последовала его примеру, а рядом стал молиться коленопреклоненный патриарх.
Это был торжественный, волнительный и радостный день. Ольга долго не могла опомниться, испытывая столь сильное потрясение, что все происходящее казалось ей каким-то зачарованным сном. Со стороны она казалась величественной и спокойной: сделала полагающийся вклад в храм Святой Софии, наблюдала за обрядом крещения своих людей, даже отмечала, как по-разному на них влияет это священнодействие: кто-то тоже начинал плакать, кто-то сиял радостной улыбкой, кто-то горячо молился, кто-то просто озирался, не зная, что делать дальше. И только потом, когда они вернулись к себе на подворье Святого Мамы, все вдруг стали неожиданно веселы, смеялись, обнимались, ликовали. И тут же начали пировать: выносили столы, наливали чаши, обсуждали, кто что почувствовал. Люди смотрели друг на друга, будто пытались найти в старых знакомых нечто новое, но не находили ничего удивительного и только больше радовались от этого, а потом начинали успокаиваться, говорили уже о насущном, о том, что пора возвращаться домой, пока не налетели осенние шторма, пока еще есть возможность добраться до Руси без опасностей для мореплавания.
Это же надлежало обсудить и Ольге в Палатии на другой день. Но прежде ей надо было сказать Константину то, что посоветовал хитрый и мудрый Полиевкт. По сути, Константин сам должен был догадаться об этом, но он так рвался к цели, что не особенно задумывался о последствиях, возникших после того, как он взялся лично принять Ольгу от купели. Поэтому, прежде чем переговорить с ним, княгиня долго молилась – искренне, с радостью, будто теперь у нее был могущественный советник, который подскажет и проведет мимо всех ловушек.
После молитвы, облегчившись сердцем, она прибыла в Палатий. Ее проводил к базилевсу угодливо кланяющийся логофет Иосиф, по пути льстиво сообщивший, что до ее крещения император считался крестным только у болгарских царей и что ей оказана особая честь. Это же заметил ей и цесаревич Роман, хотя и смотрел исподлобья, а царевна Феофано, поздравив новообращенную, даже прижалась щечкой к ее щеке и украдкой шепнула:
– Мы рады видеть вас сестрой во Христе, но на большее не рассчитывайте!
Они все отошли, когда приблизился император. Показалось Ольге или нет, но после ее крещения он уже не смотрел на нее столь плотоядно. Однако от планов своих не отказался. И многие могли расслышать, что он сказал русской княгине: даже если патриарх Полиевкт и слышать не желает, чтобы императрицу удалили из Палатия, он, Константин, изыщет способы освободиться от постылого супружества и по-прежнему надеется, что вскоре они с Ольгой смогут стать парой у алтаря.
– Это невозможно, государь! – громко произнесла княгиня. И, прежде чем базилевс опомнился, добавила: – Как ты хочешь взять меня в жены, когда сам крестил меня и назвал дочерью?
Именно это и советовал ей патриарх, дабы она настояла, чтобы император стал ее восприемником от купели. И сейчас, видя, как темнеет лицо Константина, сообразившего, в какую ловушку его заманили, Ольга решительно сказала:
– По христианскому закону это запрещено. Ты сам знаешь, что браки между отцом и дочерью немыслимы!
Константин не сводил с нее взгляда, а вокруг воцарилась такая тишина, что стало слышно, как мечется на легком сквозняке огонь в позолоченных литых светильниках, – будто шелк трепещет.
– Ты мудра, – наконец каким-то странным, будто чужим голосом вымолвил базилевс. – Я восхищаюсь твоей мудростью… и хитростью. Да, ты перехитрила меня, Ольга, – впервые правильно произнес он ее имя.
Потом повернулся и ушел. Разошлись и его палатины. Княгине ничего не оставалось, как отправиться восвояси. Она надеялась, что это все, что теперь она свободна и может вернуться на Русь.
Однако Ольга ошиблась. Русские корабли не могли выйти из Золотого Рога без официального разрешения. А такового Константин не давал. Более того, та милость, какая была проявлена к русскому посольству, теперь сразу сошла на нет. Русам по-прежнему разрешалось входить в столицу, им не перестали выдавать содержание, но в порту им наотрез отказались выдать положенное по договору снаряжение для дальнейшего плавания. При встрече с Ольгой тот же логофет дрома Иосиф сухо заметил, что разрешение на отъезд не дано, что русам надо ждать, когда поступит высочайшее соизволение. А поступит оно лишь после того, как Русь в лице крещенной в Константинополе правительницы признает себя подданной Византии и перестанет настаивать на дани, какую Византия обязалась выплачивать по договору с Игорем. Княгиню возмутило подобное требование, она ответила резким отказом, а логофет все твердил, что они согласятся отпустить ее только с вышеуказанным условием, в связи с чем им надо пересмотреть и исправить целый ряд пунктов в договоре в пользу Византии. Ведь архонтесса так обязана империи, ее тут крестили, она должна понимать, что, получив такую милость, она должна щедро отблагодарить ромеев.
– Я немало даров внесла в Церковь и немало даров дала в вашу казну, – парировала Ольга. – Но на большее не рассчитывайте. Если же будете настаивать, то получится, что вы нарушаете договор, в котором клялись на кресте. И да падет тогда на вас гнев Всевышнего!
Она сказала это пылко и горячо, с такой силой, что логофет даже вскинул руку, будто защищаясь. Стал говорить, что грешно ей грозить им гневом Господа, но княгиня была непреклонна: она не отступит от договора, более того, она всем и каждому сообщит, что ромеи использовали благое крещение, чтобы опутать ее обязанностями вопреки данным ими над святым Евангелием клятвам. Логофет понимал, что это не пустая угроза: Ольга после крещения стала очень популярна, к ней на подворье ездили все, начиная от иноземных послов – багдадских, армянских, германских, хазарских – и кончая градским эпархом Феофилом, который сватал за сына одну из подданных архонтессы. И если эта женщина во всеуслышание объявит, что ее держат тут пленницей, вынуждая принять невыгодные условия… то каково будет отношение к самой Византии? Сколько послов тех же хазар и армян поостерегутся доверять империи, когда дело коснется общих интересов?
– Поймите, – увещевал евнух Иосиф, – признав власть Византии, вы получите немало выгод. Мы направим к вам священников, кои будут нести варварам веру Христа…
– Вы и так это сделаете. Патриарх не оставит мою землю без покровительства. А не захотите, то я и германских попов призову. Какое мне дело, кто будет поучать истинной вере русских людей?
Логофет растерянно заморгал. Значит, не просто так шляется на подворье архонтессы хитрый епископ Адальберт. И хоть патриарх Полиевкт признал подчинение константинопольской патриархии Папе Иоанну, все же обряды латинской и восточной церквей различны, да и факт сближения Руси с Германией, где так усилился король Оттон, не стоит сбрасывать со счетов.
– Но мы собирались отправить на Русь наших лучших мастеров зодчества. Вы бы возвели великолепные каменные храмы во имя Господа.
– На Руси мало камня. А вот дерева вдосталь. Думаю, Всевышнему и Его кроткой Матери не так и важно, в деревянном или каменном храме поют им хвалу. Главное, чтобы сердца были искренние.
– Но, став нашими подданными, вы бы примкнули к Византии, мы стали бы оберегать вас, вы бы вошли в лоно величайшей из держав!
– То есть стали отдаленной окраиной империи – так? Нет, Русь – сильная и вольная страна, и мы не уступим своей свободы. Я не уступлю!
Иосиф устало вздохнул, сложив руки на мерцающем каменьями таблионе накидки.
– Я донесу ваши слова наивысочайшему. Но думаю, что он не скоро даст вам позволение отбыть. Если вообще даст, поскольку вы не принимаете его условия. В любом случае пребывание ваше в Константинополе может затянуться до зимних холодов. А так как на исходе третий месяц вашего проживания в нашей столице, то по тому же уговору мы перестанем снабжать вас и ваших людей довольствием, вы будете предоставлены самим себе и законы Византии об охране и защите уже не могут на вас распространяться. И если вы пожелаете обратиться с прошением к августейшему автократору, то должен заметить: Константин Багрянородный примирился с базилиссой Еленой и отныне даже слышать о вас не желает!
Ольга схватилась за висевший на груди крест, стараясь сдержать бурное дыхание. Больше всего ей хотелось сейчас грязно выругаться. Однако в ее руке был крест, распятие, призывающее к смирению, и она заставила себя успокоиться.
– Ладно, мы остаемся, – произнесла она негромко. – Но учтите, если мой сын – а он князь-воин и сын того Игоря, который принудил вас к соглашению, – если Святослав не получит от меня вестей в самое ближайшее время, то он соберет рать и пойдет на вас. Будьте же готовы к великой войне!
Лицо логофета стало холодным.
– Не впервые великой державе отбиваться от нападений.
– Как не впервые и откупаться. И, боюсь, вы потеряете куда больше, чем было условлено по договору. Если же вы будете держать меня тут как заложницу, – Ольга не упустила и этой возможности, – то сейчас, когда все знают, что я крестилась, чтобы нести своим подданным светоч христианства, как сама святая Елена, то выявите себя не добрыми последователями Христа, а грешниками, желающими оставить немало людей во мраке язычества. И все ради своих, – она на миг запнулась, подбирая слово по-ромейски, а потом нашлась, – ради своих интриг!
Нет, все же ей было трудно сдерживать волну поднимающегося гнева, поэтому и добавила сквозь зубы по-русски:
– Да вы просто брешете, как собаки!
Логофет дрома покраснел, догадавшись, что последнее было грубостью или непристойностью в его адрес или его империи. К тому же эта женщина вряд ли бы воспользовалась пустыми угрозами: логофету дрома уже донесли, что ее сын отменный воин и, несмотря на юные годы, собрал в этой варварской Скифии немалое воинство. И кто знает, куда он его направит, если не будет подтвержден мирный договор с Византией?
На другой день, после общения с императором, Иосиф вновь прибыл к княгине и стал уверять, что договор вполне можно будет оставить в силе, но подпишут они его позже… несколько позже.
– Когда? – требовала уточнений Ольга. – Ведь вы знаете, что наш путь домой долгий и опасный. И если мы задержимся, то настанет время штормов…
Она осеклась, со страхом сообразив, что, возможно, обиженный император чего-то подобного и добивается. И была близка к истине. Иосиф Врана помнил, в каком состоянии был наивысочайший, когда давал ему указания: в растерзанной одежде, с мутным от выпитого вина взглядом, богохульствующий при одном упоминании новообращенной Елены. И Иосиф, чтобы надавить на упрямую княгиню, сказал, что базилевс велел своим подданным нигде и никогда не упоминать, что именно он был восприемником русской архонтессы у купели.
Сначала Ольгу это известие испугало. Подумалось: а вдруг Константин опять начнет домогаться ее? Но пока что более походило, что Константин просто обижен, как может быть обижен брошенный возлюбленный. Приворотное зелье все еще действовало на него, а оно никогда не несет добра. Княгиня сообщила об этом Полиевкту при личной встрече.
Патриарх выглядел потерянным.
– Он и мне отказывает во встрече, не дает себя убедить. И хоть он понял, что не может называть вас женой… – Но и не желает быть добрым союзником Руси!
Полиевкт задумчиво теребил бороду, руки его слегка дрожали.
– Откроюсь вам, дочь моя, что, когда вы пояснили мне насчет наваждения дурманного, я задумал вызвать к базилевсу одного святого старца. Он слывет великим искусником в изгнании беса, он просто творит чудеса. Вот я и понадеялся, что он поможет мне снять порчу с августейшей особы императора. Однако… Сей отшельник Евсевий отбыл куда-то, никто не ведает, где он, но мои люди его ищут…
– Пусть ищут старательнее! – буркнула Ольга. А сама подумала: если, как ей сказывали, истинная вера способна творить чудеса, то почему никто, кроме христианского кудесника, не снимет молитвами морок с императора?
Об этом она говорила и со Свенельдом. Варяг понимал, что русы, как он выразился, влипли. Он не верил, что какой-то пропавший старец вмиг снимет порчу, но осознавал, что и подпорченный базилевс все же базилевс, а значит, сколько бы он ни мудрил, как обиженный детина, но все же должен помнить о державных нуждах. Поэтому надо, чтобы на него повлияли его же советники. И Свенельд начал действовать. Сначала он подловил пришедшего навестить красавицу Милосладу сынка эпарха и добился через него встречи у градоправителя, пояснив, что согласие на брак и богатое приданое за смоленской княжной будет получено только после того, как она побывает на родине. Потом варяг опять встретился с Никифором Фокой, пообещав ему войска и поддержку и поклявшись, что уже на следующее лето под командование Никифора прибудут немалые силы, но для этого русам надо все же побывать на родине. Еще Свенельд вышел на Иоанна Цимисхия, который часто бывал в покоях Феофано, и через него добился встречи с невесткой императора.
По сути, Свенельд опасался этой слишком решительной молодой бабы, но при встрече, одарив ее мехами и янтарным ожерельем, намекнул украдкой: ему-де известно, что наворожила царственной красавице русская ведьма Малфрида, и если Феофано не поможет русскому посольству уехать из Константинополя, то уж влиятельные люди, какие доверяют Свенельду, донесут о том родителям ее супруга. Свенельд видел, как гневно вспыхнули глаза царевны, но не унимался и стал уверять, что якобы и Никифор Фока кое-что знает о предсказаниях, и красавец Иоанн Цимисхий, и эпарх града Феофил, и даже логофет Иосиф… Но они знают лишь часть, а если со Свенельдом что-то случится, если русские корабли не выйдут благополучно из вод залива, то они сообщат отрывки своих сведений Константину Багрянородному. И тогда сложится не самая приятная картина о том, какое будущее ожидает его невестку из корчмы. А после этого можно будет проверить, всегда ли сбывается нагаданное – каким бы великим его ни разглядела провидица-ведьма в видениях, – или воля наивысочайшего достаточно сильна, чтобы изменить заманчивое будущее Феофано. Конечно, самому Свенельду нет нужды вмешиваться в дела Палатия, его забота лишь в том, чтобы домой отправиться… Ну а у Феофано теперь забота, чтобы подобное разрешение было дано.
Одетая в пурпур красавица встревожилась не на шутку. Пришла к мужу со слезами и, почти не слушая его уговоров, что беременной жене не следует так волноваться, прямо сказала:
– Ты разве не видишь, что отец твой выжил из ума? Да, он не стал изгонять Елену, но кто знает, что он предпримет в следующий миг? Он засиделся на троне, я тебе уже не раз это говорила. Надо что-то менять в империи. А у меня есть зелье… медленно действующее и верное. Никто ни о чем не заподозрит…
Роман слушал мрачно. И, вняв мольбам супруги, пошел к императору, тоже просил отпустить русское посольство, услать подальше эту взбудоражившую душу его доброго отца русскую архонтессу. Разгневанный Константин даже запустил в сына подсвечником – тот еле успел увернуться. А отец кричал ему вслед:
– Ты еще не император, чтобы приказывать мне! Будет моя воля – и ты со своей трактирщицей вообще не воцаришься на троне! Никогда!
Роман вернулся к Феофано разозленный и подавленный. Тихо спросил: так ли уж незаметно действует ее зелье? Пора бы его поднести родителю…
А потом однажды Полиевкт вызвал Ольгу к себе, встретил ее со сверкающими глазами и сказал:
– И нашел упомянутого отшельника Евсевия. Ныне он здесь. Но прежде чем он пойдет в покои базилевса, сей святой старец неожиданно выказал желание переговорить с тобой с глазу на глаз. Поверь, Эльга, это очень необычный человек.
Упомянутый отшельник ждал княгиню в соседней затемненной комнате. Тяжелые портьеры на окне были слегка отодвинуты, Евсевий стоял в дальнем углу перед иконой и, склонив голову, жарко молился. Ольга остановилась у дверей и стояла, не зная, как вести себя с монахом, которого почитает сам Полиевкт. И тем сильнее она была удивлена, когда Евсевий обратился к ней по-славянски, причем в речи его она сразу различила древлянский выговор:
– Так вот ты какая, Ольга Киевская, покорительница древлянских земель!
Княгиня вздрогнула. И подумала: «Не хватало еще, чтобы мою судьбу решал древлянин! Да еще, похоже, слепой».
Ей было неприятно ощущать на себе взгляд его светлых глаз, светившихся из-под темного клобука. Лишь когда княгиня по его знаку приблизилась, она различила темные узкие зрачки в глубине непривычно светлых, почти белесых глаз.
– Ты древлянин?
– Был когда-то. Но не о том речь. Времени у нас мало, а мне еще надобно тебе сообщить кое-что. Так я скажу тебе, что именно ты по незнанию и преподнесла императору ромеев приворотное зелье. Это Малфрида положила его в ларец. Ты догадывалась?
Ольга медленно кивнула. Но не успела задать вопрос, как древлянин уже сказал:
– Она сделала это не со зла, а по недомыслию. Это твой сын Святослав получил зелье от шамана степняков, причем сильного колдуна, раз тот так смешал травы и заклятия, что зелье продержалось и в христианском городе.
– Погоди… Погоди, отче, – все же решилась так назвать княгиня стоявшего перед ней светлоглазого древлянина. – Что-то мне не все ясно. Зачем моему сыну понадобилось приворотное зелье?
– А зачем добру молодцу привораживать кого? Для лады своей милой старался, для той, которую от него отвратить хотели. Да только ненужным оказалось то зелье, любит Святослава та девица, вот Малфрида его и забрала. Думала схоронить до времени, а вышло…
– Но где она сама? – взволнованно спросила Евсевия княгиня. – Ты ведь монах, так откуда знаешь про Малфриду? Неужто выдал ее? Ведь священники ее тут так разыскивали. Хотя… Как я сразу не догадалась! Ты же древлянин. Что, решил помочь соплеменнице? Даже той, которую дьяволицей тут объявили?
По бледному неподвижному лицу Евсевия проскользнуло легкое подобие улыбки.
– Ты умна, княгиня. Все понимаешь. Что ж, ответь тогда: если я, древлянин, посвятивший себя истинной вере, не сдал священникам чародейку, то теперь, когда ты стала христианкой, когда на помощь патриарха рассчитываешь, не выдашь ли ты ее в обмен на помощь?
На лице Ольги промелькнуло такое удивление, а потом и гнев, что монах удовлетворенно кивнул.
– Тогда вот что скажу: когда пойдут твои суда по Босфору, когда расширятся берега пролива к морю, повели корабелам свернуть к правому берегу. Там тебя ожидает чародейка. И если выполнишь то, если поклянешься крестом, который носишь на груди, что примешь ее и не обидишь, то я возьмусь помочь тебе с отъездом.
– Конечно, я готова поклясться. Да как ты мог подумать, что я Малфриду в беде оставлю!
Монах Евсевий снова одобрительно кивнул, островерхий клобук на его голове качнулся. Но того, что он сказал потом, Ольга не ожидала: спасший ведьму Евсевий потребовал, чтобы русская княгиня больше никогда не прибегала к услугам Малфриды. Пусть она отпустит ее с миром, пусть наградит, если пожелает. Да только подле себя оставлять ведьму Ольге не к добру. Тьма заполняет Малфрид у, она могла бы избавиться от того, что несет в себе, если бы согласилась принять христианскую веру. Но разве такую уговоришь! Поэтому лучше Ольге услать ее от себя. Да она и сама все поймет, когда встретит свою ведьму.
Княгиня молча размышляла. Остаться без Малфриды? Без ее чар и помощи? С одной стороны, это казалось непривычным. Но с другой… ведь тут, в Царьграде, она и так обошлась без нее. Может, ранее просто удобнее жилось, когда знала, что в случае чего ведьма ей всегда поможет? Но услать Малфриду? Княгине не хотелось быть неблагодарной и забыть, сколько ей помогала Малфрида, однако, поразмыслив, она решила, что большинство своих дел она и так совершала без чародейки. Правда, Малфрида всегда могла отыскать для нее живую и мертвую воду. Но теперь, когда Ольга стала христианкой, вода ей более и не понадобится. Не будет сила живительная на нее действовать. Как-то ранее княгиня об этом не задумывалась. Здесь, в земле ромеев, где жизнь течет без волшебства, мысли о таком не приходят в голову. А когда вернется на Русь? Но прежде надо вернуться.
Глядя испытующе на старца, Ольга спросила:
– Это твое условие за то, что возьмешься помочь мне?
– Я хочу помочь тебе от чистого сердца. И не только тебе, но и базилевсу, который подвластен чарам и теряет разум. Но я, желая добра, остерегаю тебя от Малфриды. Сказал же – тьмы в ней много. А тебе, христианке, не к лицу темные чары. Ты иному служить должна.
Ольга глубоко вздохнула.
– Быть посему. Я встречу Малфриду, где указал, обидеть не обижу, даже награжу ее богато за службу, а далее… Далее как судьба повернет. Как будет Божье соизволение. Но к чародейству более прибегать не стану. Слово в том даю тебе княжеское.
Показалось ей или нет, но странные глаза священника засияли особым светом. Он поднял руку и медленно перекрестил Ольгу.
– Будь благословенна. Великое счастье ты для всей Руси, а то, что зла столько ранее сотворила, теперь добрыми делами и верой истинной исправь. Остальное же… Да, будут ждать тебя испытания, но и великая слава ожидает. Храни веру как зеницу ока, и Господь охранит тебя!
Он говорил негромко и торжественно. Ольга замерла, стояла как завороженная, казалось, будто задремала в какой-то миг. А очнулась – не было рядом никого. Только осталось в памяти последнее напоминание отшельника: «Малфриду забери, когда в море выйдешь».
«Свенельду надо о том сообщить, вот он за чародейку обрадуется», – еще вяло, как со сна, подумала Ольга. Но потом пришли уже более трезвые мысли: священник сказал об этом так, словно ни на миг не сомневался, что ее посольство отпустят из Царьграда! Значит, скоро закончится ее пленение гостевое, значит, скоро домой! На Русь!..
Однако прошло долгих три дня, прежде чем к Ольге прибыл посланец от патриарха с сообщением, что ей назначен день последнего приема. И хотя уже настал октябрь, ждать надо было еще больше седмицы. Еще посланец поведал, что священник Евсевий, встретившись с Константином, долго молился над ним, потом велел принести к императору все самые ценные святыни Царьграда и заставил того приникнуть к ним и тоже молиться, прося избавления от наваждения и чародейства. Да, сильное зелье приготовил шаман. Что бы было, если бы Святослав и впрямь дал его Малуше? И как там у них с Малушей ныне? Как вообще на Руси?
О Руси думали, собираясь в путь, и остальные спутники княгини. Они уже поняли, что долгих препон больше не будет: им выдали, как и положено, оснастку для судов, выделили провиант и рассчитались за все проданные товары. Жара в Константинополе уже спала, стояла прекрасная погода, без намека на дуновение осени, воздух, пропитанный запахами моря и цветов, был свеж. А на Руси уже в это время дожди, деревья окрасились желтизной и багрянцем. Недаром у них этот месяц так и называют – желтнем. Работы в полях уже закончились, свадьбы отыграли, пришло время охоты и ловов, веселых хмельных посиделок. Как же домой хочется!
Только восемнадцатого октября княгиня вновь явилась со своим посольством в Палатий. Опять все было торжественно и пышно, опять она склоняла голову, приветствуя базилевса. А взглянула на него – он улыбался. Спокойной и величественной улыбкой – только глаза оставались суровыми и брови были нахмурены, как и в тот день, когда она впервые явилась в Палатий. Все тот же Константин Багрянородный, владыка великой империи, без всяких следов дурмана и наваждения.
Они обсудили последние пункты договора: Константин был не против оставить в силе все соглашения, но настаивал, чтобы на Русь с Ольгой поехали византийские священники, дабы обучать язычников истинной вере, и просил княгиню проследить, чтобы им не чинили обид. Купцов из Руси будут принимать в Царьграде так же, как и ранее, выплачивая им месячину на содержание, но за это Ольга обязуется отправлять на службу в империю воинов и оказать помощь Корсуню Таврическому, если ромеи пострадают от нападок степняков. При этом Константин ни разу не напомнил, что был восприемником от купели русской архонтессы, как и не заикнулся о брачном союзе между их детьми. Впрочем, Ольга и не настаивала. Уже смирилась, что не бывать подобному.
Еще Ольгу и ее свиту, как и было принято у ромеев, богато одарили, выделив каждому немалую сумму в полновесных серебряных монетах. А Ольге лично от семьи императора было подарено большое золотое блюдо с изображением Иисуса Христа посредине, выполненное из цветной эмали и украшенное по краям драгоценными каменьями и редким розовым жемчугом. Но это блюдо Ольга отправила в дар Святой Софии. В конце концов, самое ценное, что она могла получить от Византии, – это свое крещение и принятие Бога в душе, и она получила его. А потому хотела отблагодарить.
Когда ее суда уже отплывали, на пристань явился патриарх Полиевкт, дабы в последний раз напутствовать новообращенную Ольгу-Елену.
– Благословенна ты в женах русских, так как приняла свет и оставила тьму. Благословлять тебя будут сыны русские до последнего рода. Отправляйся же в путь и ничего не опасайся, бойся только греха, ибо он отлучает от Бога!
Ольга поцеловала благословлявшую ее руку и поднялась на борт «Оскаленного». Корабли медленно стали отчаливать, пошли по изгибавшемуся вдоль берегов Золотому Рогу. Патриарх все стоял на пристани и крестил уплывающих русских. И ветер развевал его длинные темные одежды.

Рейтинг: 0.0/0
Счетчики: 11 | Добавил: cererra | Автор: Симона Вилар | Теги: Ведьма в Царьграде-Глава 16
Всего комментариев: 0
avatar
More info
Image gallery
contact
Phone:+7 917-599-9661 Ваш вопрос:Задать
Workshop "Harbour Talent"
143986 Железнодорожный МО
ул.Юбилейная д.3, MS 143986
Location in google Maps